Читаем Новые рассказы южных морей онлайн бесплатно

Южные моря… Эти слова магически вызывают в воображении безбрежную синь самого большого в мире океана — Тихого, блеск тропического солнца, стволы пальм над кромкой песка. От них веет ветром странствий. В «волнах нашей памяти», как сказано в старинной полинезийской песне, вечно плывут каноэ, на которых легендарные мореплаватели древности совершали тысячемильные переходы, открывая и заселяя тихоокеанские острова, скользят белокрылые парусники Магеллана, Кука, Дюмон Дюрвиля, Лаперуза, корабли первой русской кругосветной экспедиции под командованием И. Ф. Крузенштерна и Ю. Ф. Лисянского — тех, кому принадлежит честь открытия Австралийского материка и Океании.

Вслед за славными путешественниками, увы, приходили колонизаторы. К началу XX века австрало-океанийский регион был поделен между империалистическими державами: Англией и ее доминионами — Австралией и Новой Зеландией, Францией, Германией, Голландией, США. Жившее в условиях первобытно-общинного строя коренное население стало жертвой колониального грабежа. Самозваные хозяева навязывали «дикарям», аборигенам Австралии, обитателям Меланезии, Микронезии, Полинезии, свои законы и свою религию, усмиряли их силой огнестрельного оружия, приручали с помощью подачек, использовали в своих интересах власть вождей, превращая ее в орудие колониальной администрации.

Не следует думать, что народы Австралии и Океании безропотно подчинялись захватчикам. Их сопротивление выражалось не только в единичных актах мести и неповиновения, но и в массовых выступлениях: вооруженной борьбе маори в 40–60-е годы XIX века в Новой Зеландии, восстаниях новокаледонцев, движении «Мау» на Самоа, религиозно-культовых по форме движениях в Меланезии.

После второй мировой войны антиколониальная борьба вступила в новую фазу и приняла более активный, организованный, политически сознательный характер. В результате подъема национально-освободительного движения и развала колониальных империй, а также перехода «опекунов» к неоколониалистским формам господства и влияния, в 60–70-е годы в Океании возникают суверенные государства: Западное Самоа, Науру, Тонга, Фиджи, Папуа Новая Гвинея, Соломоновы острова, Тувалу. Последние анклавы «каменного века» втягиваются в орбиты мировой экономики и международных отношений, в общемировые культурные процессы. Малым островным государствам предстоит ликвидировать многовековую социально-экономическую, политическую и культурную отсталость и зависимость — сложная задача, если учесть, что ключевые позиции в их экономике все еще принадлежат иностранному капиталу.

Важнейшим показателем перемен в этой части света явился рост национального и политического самосознания аборигенных народов, расширение сферы их духовных интересов, приобщение к современному художественному творчеству — литературе, театру, живописи.

В течение минувших десяти-пятнадцати лет сделали первые шаги океанийские литературы — новогвинейская, самоанская, тонганская, фиджийская. Многие из писателей с успехом прошли, по выражению Альберта Маори Кики, государственного деятеля и литератора Папуа Новой Гвинеи, «путь в десять тысяч лет в течение одной жизни». Одновременно активизируется творческая деятельность народов, находящихся на положении угнетенных национальных меньшинств, — аборигены Австралии и маори Новой Зеландии вносят существенные изменения в облик австралийской и новозеландской литератур.

В качестве литературного языка океанийцы большей частью используют английский, что объясняется и особенностями этно-лингвистической ситуации в ряде стран (разнородность населения, множественность языков и отсутствие письменности), и, конечно же, тем, что он остается одним из языков управления в бывших колониальных владениях Великобритании и языком обучения в средних и высших учебных заведениях. Но уже создаются произведения и на местных языках — неомеланезийском и хири моту в Папуа Новой Гвинее, фиджийском, тонганском и маори.

Понятие «литературная Океания» наполняется новым содержанием. До сих пор это была область, куда мы мысленно проникали, следуя за Германом Мелвиллом, Робертом Льюисом Стивенсоном, окончившим свои дни на Самоа, Джеком Лондоном — автором «Рассказов Южных морей», Сомерсетом Моэмом, оставившим свои «Рассказы об островах Южного моря» и роман «Луна и грош», герой которого бежит из Европы на Таити. Теперь же коренные жители — прежде исключительно объект творчества — превращаются в правомочных творцов, способных эстетически осмыслить прошлое и настоящее своих народов. При этом они отвергают ложноромантические каноны колониальной экзотики, излюбленные европейской беллетристикой, то, что еще P. Л. Стивенсон назвал «сладким, как леденец, бутафорским эпосом». «Не было на свете ни грехопадения, ни рая в Южных морях, населенного бронзовокожими Благородными Дикарями, ни пресловутого Золотого века, — говорит самоанский писатель Альберт Вендт, — все это было лишь в голливудских фильмах, в безумно романтических книжках да картинах пришельцев с Запада, в безжизненных проповедях наших доморощенных „новаторов-романтиков“»[1]. Вендт не приемлет легенды о «тихоокеанском рае» ни в руссоистском ее варианте, ни в виде современной многокрасочной рекламы рая «туристского»:

У каждого из очагов творчества, возникших на далеких островах, своя специфика — уровень общественного и культурного развития народов региона не одинаков. Но очевидна и общность молодых литератур, обусловленная сходством исторических судеб океанийцев, их материальной и духовной культуры, внутренними контактами. Писатели сосредоточиваются на проблемах, связанных с изживанием колониализма, сменой укладов, утверждают историко-культурную самобытность народов, ищут пути, которые откроют перед ними новые горизонты.

В сборник «Новые рассказы Южных морей» вошли произведения прозаиков Австралии и Океании, представителей первого поколения писателей-аборигенов. Многие из них публикуются на русском языке впервые. Впервые читатель получит возможность в какой-то мере обозреть то новое на литературной карте этой части света, что позволило в последней трети XX века оценить способности и несомненные успехи молодых литераторов, а также расширить свое представление о современной жизни народов Австралии и Океании, их социальных чаяниях и решимости отстаивать свою независимость и гражданские права.

Повесть Колина Джонсона «Падение дикого кота» (1965) — первая, когда-либо опубликованная австралийским аборигеном. Годом раньше вышел первый сборник стихов — «Мы уходим» Кэт Уокер. Показательно, что литературное крещение аборигенов произошло накануне референдума 1967 года, после которого из конституции Австралийского Союза были изъяты статьи, фактически исключавшие чернокожих австралийцев из числа граждан страны, — ведь их даже не учитывали при переписи населения. Кэт Уокер открыла свою книгу «Хартией прав аборигенов»:

В повести Джонсона, написанной в сугубо «личном» жанре исповеди молодого человека, австралийское общество противостоит аборигену (в данном случае «цветному», полукровке). Круг мытарств героя замкнут: в первой части — двери тюрьмы отворяются, чтобы выпустить юношу, который провел там больше половины из своих девятнадцати лет, в последней — на его руках опять защелкиваются наручники. Девятилетним ребенком он украл впервые — хотелось пойти в кино, купить матери платье и простыни — и надолго угодил в исправительный дом, где усовершенствовался в технике воровства и познал «христианское» милосердие во всей его суровости. Потом — шайка неприкаянных подростков из бара, пьянки и любовь по дешевке, угон машины и уже настоящая тюрьма, а после кратковременной свободы — новое, более тяжкое преступление, и выстрел в полицейского, и угроза виселицы…

Почему умный, способный юноша, открывший для себя Книгу — Толстого и Достоевского, становится записным правонарушителем и скатывается все ниже по наклонной плоскости? Колин Джонсон показывает типичную трагедию метиса: связи с чернокожей родней насильственно оборваны, а в мир белых он допущен только на обочину. Вместе с тем в основе его поведения, вызова, который он бросает «праведникам», — не только расовая ущемленность. Это — незрелое бунтарство молодежи (отраженное и в английской литературе того же времени), которая отмежевывается от буржуазного истэблишмента, но лишена понятий о смысле бытия и собственном предназначении. Если на билете, полученном им при рождении, и была указана станция следования, горько иронизирует герой повести, «время стерло чернила, и теперь ни один контролер ничего не разберет». Настроениям безысходности созвучны пассажи из пьесы С. Беккета «В ожидании Годо», цитируемые в повести.

И все-таки юноша, которому тюрьма стала почти домом, смутно понимает, что бездумно плыть, полностью отдавшись на волю волн, не делая различий «между правильным и неправильным», нельзя. Быть может, не все еще потеряно для него, и бескорыстное сочувствие, которое беглец, преследуемый полицией, встретил у старика аборигена, оставит след в его душе. Если аллегорический мотив поражения Джонсон находит в фольклоре аборигенов (легенда о вороне и коте, пытавшемся летать), то в поисках позитивного, объединяющего людей начала он обращается к этике первобытного коллектива, еще не расколотого классовыми противоречиями.

Писатель отрицает тождество между собой и безымянным героем. Но долю своих исканий и сомнений он тем не менее в него вложил. Колин Джонсон родился в 1938 году в Западной Австралии. Воспитывался в сиротском приюте — отец умер вскоре после его рождения. Детям аборигенов, даже талантливым, трудно пробить себе дорогу в жизни. Им приходится бросать школу, чтобы зарабатывать себе на хлеб, их затягивает в омут преступности, и многие сверстники автора очутились за решеткой за мелкие преступления. Колин Джонсон работал и серьезно занимался самообразованием — изучал труды по философии, психологии, религии, участвовал в движении за прогресс коренного населения. Известная австралийская писательница Мэри Дьюрек, автор нескольких художественных и публицистических книг об аборигенах, помогла ему осуществить литературные планы.

В середине 70-х годов, вернувшись в Австралию после семилетнего пребывания в Индии, Джонсон написал киносценарий по своей первой книге. За минувшие годы роль австралийского аборигена на политической сцене настолько возросла, что писатель решил изменить рисунок образа главного героя, наделить его большей внутренней силой, придать его столкновению с обществом характер борьбы.

Биримбир Вонгар примерно того же возраста, что и К. Джонсон. Дата его появления на свет неизвестна: рождение детей у аборигенов племен Северной Австралии не регистрировалось властями. Вонгар провел юность и получил образование в Европе, но после возвращения в Австралию живет вместе с людьми своего племени. В сборнике «Дорога в Бралгу» (1978) нет рассказа, который бы не касался одной из самых драматических коллизий современной Австралии — вторжения транснациональных монополий на богатый минеральным сырьем австралийский Север; оно грозит стереть с лица земли уцелевшие племена и их культуру. Бралгу — в мифологии аборигенов остров, куда отправляются души умерших, у Вонгара — символ гибели племен, раздавленных могущественными горнодобывающими компаниями. Интересами потомков древнего народа легко пренебрегают там, где обещает несметные прибыли уран, или бокситы, или медь. У Б. Вонгара в контекст бытовой реальности входит вполне органично фантастика: духи умерших беседуют с живыми людьми, мужчина превращается в динго, женщина — в муравьеда. Но перед нами не подражание Кафке, а введение в художественную систему современной прозы тотемических и других древних верований; фигуры мифологического мышления становятся своеобразным средством сатирического гротеска. Дух почтенного чернокожего пастора, удостоенного ордена Британской империи («Могвои, дух-отступник»), тщетно взывает к бывшим «друзьям» — управляющему компанией по добыче бокситов, епископу, наконец, к королеве и просит, чтобы тело его предали земле по христианскому обычаю. Консорциум ОБМАН отказывает преданному слуге в клочке земли три фута на шесть, поскольку это может укрепить аборигенов в их земельных притязаниях.