Читаем 40 австралийских новелл онлайн бесплатно

Эти рассказы прибыли к вам издалека, из страны, многим отличающейся от вашей. Но, как ни странно, в одном — они поразительно схожи с произведениями ваших писателей.

Когда к девяностым годам прошлого столетия австралийская литература впервые приобрела отчетливый национальный характер, отличительной ее чертой был интерес к простому человеку. Австралийцы, которые стремились найти свою судьбу здесь, за океаном, отделявшим их от остального мира, все же составляли крохотный островок западноевропейской культуры, а в западноевропейской культуре господствовало буржуазное мировоззрение. Даже Чарльз Диккенс при всем своем горячем сочувствии к беднякам все же писал о них как о некой чуждой народности, с обычаями которой он знакомил своих буржуазных читателей. Австралийские же писатели девяностых годов, такие, как Генри Лоусон, писали иначе. Они писали не только о простом человеке, но и для него. Они рассказывали о нем просто, естественно, проникновенно, с тем пониманием, которое возникает только тогда, когда живешь одной жизнью с народом.

Современные писатели Австралии продолжают эту традицию, с любовью и уважением храня наследие таких людей, как Генри Лоусон и Джозеф Фэрфи. Рассказы, вошедшие в этот сборник, посвящены простым людям и рисуют их облик с душевной теплотой, пониманием и твердым убеждением, что именно простым людям принадлежит первое место на земле.

Австралийские писатели девяностых годов, создавшие эту традицию, как правило, почти не имели образования в общепринятом смысле. Они не изучали иностранную литературу, не знали, что Достоевский подготовил, а Горький совершил ту же революцию в подходе к простому человеку, что и они. Правда, оба эти движения, в России и в Австралии, формировались в обстановке различных влияний.

Я попытаюсь на примерах раскрыть природу таких влияний в Австралии и обратить ваше внимание еще на одну особенность рассказов этого сборника. При чтении их у вас, пожалуй, сложится представление об австралийцах как о людях, живущих в деревушках, в глуши. Австралия покажется вам «страной широких просторов», как любят говорить у нас. Но с точки зрения современного австралийского общества это представление неверно. Пожалуй, никто из читателей сборника и не подозревает, что больше половины австралийцев живут в городах. Только в двух крупнейших городах Австралии, Сиднее и Мельбурне, насчитывается более двух миллионов жителей, тогда как во всей стране немногим больше десяти миллионов человек.

Австралийские критики часто укоряют своих писателей в том, что они сосредоточили внимание на жизни сельского меньшинства, и требуют, чтобы они изображали более типичную жизнь народа в городах. Однако писатели, пожалуй, руководствуются здоровым побуждением, упорно обращая взоры к сельской жизни Австралии, ибо именно в этой жизни— «жизни широких просторов» — складывались традиции нашей страны и национальный характер австралийского народа.

Это становится понятным даже при беглом знакомстве с историей страны. Австралия, как один из аванпостов европейской цивилизации, создавалась в первой половине XIX столетия, в период, когда особенно остро сказывались пагубные влияния промышленной революции. Переселенцы, часть которых составляли ссыльные, а большинство — эмигранты, прибывали либо из промышленных городов, где царила страшная нищета, мрачную картину которой нарисовал Диккенс, либо из деревень, еще сохранивших феодальный уклад жизни, где голодный крестьянин должен был почтительно снимать шапку перед помещиком. Эти поселенцы были люди предприимчивые и мужественные, иначе они не решились бы пуститься в шестимесячное, чуть ли не кругосветное плавание на кораблях того времени и заново начать в этой дикой стране жизнь, полную трудностей и лишений.

Они очутились в совершенно необычной обстановке. В начале XX столетия после поисков, длившихся более двадцати лет, был наконец найден путь через горы, окружавшие небольшой поселок ссыльных — Сидней, и с бьющимся сердцем они увидели за этими горами бескрайние просторы плодородной земли. На равнинах, очищенных от леса — что тоже было почти непосильной задачей, выполненной только благодаря упорству людей, — могли прокормиться миллионы овец (сейчас овец насчитывается ровно сто миллионов). С этих овец можно было настричь столько шерсти, что удалось бы вполне удовлетворить все растущий спрос европейских фабрик. К тому же вскоре стало ясно, что в этих климатических условиях овцы давали гораздо лучшую шерсть, чем в более влажном европейском климате. Мечта превратить жалкий поселок ссыльных в новую великую страну стала казаться осуществимой. Не только жажда приключений подстегивала этих людей, но и прозаическое, весьма могучее свойство человеческой натуры — жажда разбогатеть. Все это побуждало поселенцев приступить к покорению континента.

Это была грандиозная и трудная задача. Выполнять ее пришлось отдельным людям, которые уходили небольшими _: группами в глубь страны, удаляясь от освоенных мест. В борьбе против суровой природы и необъятных пространств им приходилось рассчитывать только на свои силы. Их оружием были умелые руки, сильное тело, мужественные сердца и твердость духа. Если им не хватало силы и мужества, они умирали или, побежденные, возвращались в города на побережье. Здесь нельзя было скрыть слабость, нельзя было надеяться на обман, на показную смелость.

В конечном счете это имело одно весьма важное последствие. В таких условиях образование и благородное происхождение значили очень мало. Какой от них был прок, если твоя жизнь зависела от умения отыскать воду по скрытым приметам или проявить мужество и ловкость, сдерживая перепуганное стадо? Благородное воспитание было даже недостатком: из‑за него труднее было спать на голой земле, мучительнее мириться с однообразием пищи, состоявшей из баранины, муки, чая и сахара.

За пятьдесят лет до того времени шотландский поэт Роберт Бернс писал:

Правда, в европейских условиях это было не совсем верно. Нужна была большая сила духа, чтобы на твой образ мыслей не повлияли те, кто внушал тебе, что ты стоишь ниже свободных, всегда сытых, образованных джентльменов. Было время, когда и Бернс утратил свою естественную и сильную манеру письма и пытался подражать утонченному стилю своих современников. Но среди диких просторов Австралии слова Бернса были истиной, и простой человек понимал это. Здесь он узнал цену своим личным качествам, своей силе.

Это, конечно, не могло чудом изменить общественный строй. Богатство и власть по — прежнему оставались в руках предпринимателей — капиталистов и землевладельцев, прибывших ранее и захвативших огромные участки земли. Но оттого, что в Австралии рабочий человек получил неограниченную возможность проявить свои личные качества, он боролся уверенней и смог добиться преимуществ и более высокого уровня жизни, чем его европейские собратья. Они дали ему и нечто еще более важное — право уважать себя за свои личные достоинства.

Какое это было пьянящее открытие для людей, прибывших из городских трущоб и покорных деревень! Уж больше никогда они не будут сомневаться в своем достоинстве, добровольно унижаться или судить о человеке по его положению, а не по личным его качествам. И эти истины, которым научила их жизнь, они завещали своим детям. В середине XIX столетия английские путешественники возмущались тем, что австралийский рабочий не ломает шапки перед хозяином. Через три поколения, когда австралийские солдаты прибыли на фронты первой мировой войны, англичане опять с возмущением увидели, что эти солдаты не желают приветствовать своих офицеров на улице, и потом удивлялись, как это люди, выказывающие такое пренебрежение к военной традиции, не только сражаются не менее храбро, чем другие, но и проявляют большую инициативу. Отказ приветствовать начальство сам по себе не имел большого значения, но он символизировал два принципа, определявших отношение австралийца к жизни, а именно: принцип, что простой человек — самый уважаемый человек на земле, и другой принцип, что о человеке следует судить только по его личным достоинствам. Эти принципы и отражены в рассказах данного сборника. Я не хочу сказать, что они прямо выражены в них. Вернее, это аксиомы, лежащие в основе мировоззрения австралийского писателя.

Другая особенность австралийской литературы, тесно связанная с этими чертами, — это забота австралийца о духе товарищества— «мейтшип» («mateship»). Слова «мейт- шип» вы не найдете в английских словарях, оно было создано Генри Лоусоном и воспринято его соотечественниками, для того чтобы выразить понятие, особенно для них важное. Австралийцы говорят по — английски, как говорили их предки, и почти не внесли никаких изменений в свой язык. Помимо слов, заимствованных у туземцев и означающих названия местных птиц, зверей или географические особенности страны, они добавили к нему слов тридцать. И весьма знаменательно, что из них два слова связаны с идеей товарищества: слово «мейтшип» и слово «коббер» («cobber») — «дружище», «закадычный друг». Это слово имеет особый оттенок. Оно теплее, чем все другие английские синонимы слова «друг». Излюбленное слово лондонцев «чам» («chum») — «приятель» почти такое же теплое, как «коббер», цо оно мягкое, ласковое, как и полагается быть слову «друг». «Коббер» же звучит более сурово, требовательно. Это имеет свои причины, которые я попытаюсь объяснить ниже.

Пожалуй, отношение австралийца к духу товарищества может кое у кого вызвать улыбку. Он, мол, говорит о нем так, будто только австралийцы изобрели это товарищество, будто они одни действительно понимают его. Как бы то ни было, товарищество — это чувство, которое австралиец ценит выше всего.

Объяснение этому опять‑таки можно найти в истории Австралии. Леса, через которые пробивались пионеры, были безлюдны. Казалось, сам воздух был пропитан полным безразличием к человеку. В этом безлюдье пионеры странствовали и трудились небольшими группами, чаще всего по двое. В таких условиях друг становился близким человеком, на него всецело полагались, он оказывал огромное духовное влияние на жизнь товарища. Верность товарищу становилась высшим долгом человека, ведь и его жизнь могла зависеть от преданности друга. Генри Лоусон писал по этому поводу: «Будь ты пьяным или трезвым, безумным или в здравом уме, добрым или злым, но обычай пустыни не позволяет бросать товарища в беде, а хозяин был нашим товарищем, поэтому мы и не бросили его».

Австралийцы распространили понятие товарищества («мейтшип»), которое они так высоко ценят, на узы дружбы, связывающие всех людей доброй воли.

Политические руководители рабочего движения воспользовались этим понятием. «Социализм — это не что иное, как товарищество», — провозгласили они, взывая — что весьма характерно для австралийцев — скорее к сердцу, чем к разуму своих соотечественников. Когда нужно было пробудить солидарность во время стачек, они бросили клич: «Порядочный человек не оставит товарищей в трудную минуту!»

Но была одна трагическая сторона австралийской жизни — то, что дух товарищества никогда не распространялся на коренное население страны. При столкновении с белыми, туземцы быстро вымирали, отчасти от того, что поселенцы обращались с ними бесчеловечно, истребляя их с чудовищным хладнокровием, но еще больше от того, что белые не понимали туземцев. Политика властей по отношению к ним, как правило, исходила из гуманных побуждений, но не учитывала их потребностей, и туземцев от нее гибло не меньше, чем от оружия поселенцев. До сих пор существуют известные предрассудки в отношении туземцев, до сих пор их эксплуатируют, но современное поколение испытывает все большее сочувствие к темнокожим, искреннее желание понять их, — оно проникнуто острым сознанием вины за злодеяния прошлого. Рассказ «Там дышит человек» Уильяма Хэтфилда отчасти раскрывает эти чувства.

Как часто в рассказах сборника звучит тема товарищества! Она нашла свое отражение и в рассказе Вэнса Палмера «Выброшенный за борт». Там автор решает ее путем внутреннего раскрытия образа Коркери — предателя, человека слишком подлого по натуре, чтобы внять голосу товарищества, хотя под конец он начинает смутно понимать, чего он лишился.

Коркери — это тип человека, которого австралиец презирает больше, чем преступника, непутевого бродягу или даже труса. В какой‑то мере идея товарищества находит выражение в рассказе Алана Маршалла «В полдень на улице». Этот рассказ кажется совсем простым, даже банальным, и вместе с тем в нем раскрываются сложные чувства, рождающиеся в общении людей. Примеров можно было бы привести сколько угодно. Вы постоянно будете сталкиваться с этой идеей, хотя часто она не высказывается прямо, так как ее можно убедительно выразить с минимальной затратой слов.

Характерным примером этого служит рассказ А. Е. Стерджиса «В каменоломне». Он показателен в двух отношениях.

Основной темой рассказа служит торжество воли главного персонажа, сумевшего справиться с незнакомой и трудной работой. Его победа символизирует то, что товарищи по работе принимают его как друга в свою среду. Символ этот очень понятен австралийскому читателю (вспомните принцип: «О человеке следует судить по его личным достоинствам»), Более того, товарищи выражают свое дружеское отношение почти без слов, простым жестом: ему протягивают папиросу. Мне часто приходилось видеть, как этим жестом австралиец выражает сочувствие и сердечность, твердо зная, что тот, кому протянута папироса, понимает, какие чувства испытывает дающий, хотя и стесняется выразить их словами.

Да, австралиец до смешного боится многословия, и особенно он боится говорить о своих чувствах. Это опять‑таки объясняется историческими условиями. Австралийский лес не только безлюден, но и удивительно молчалив. Лишь ранним утром в нем раздается пение птиц. А когда начинает палить солнце, по лесу разливается тишина, глубокая, почти осязаемая. Первых поселенцев эта тишина пугала, как пугает она вновь прибывших и в наши дни. Постепенно люди, родившиеся в Австралии, научились любить ее как неотъемлемый признак любимой страны; они сами словно прониклись духом этой тишины.