Читаем Падший клинок онлайн бесплатно

Тико, семнадцатилетний юноша со странными потребностями.

Семья Миллиони

Марко IV, известный как Марко Простак, герцог Венеции и государь Серениссимы.

Госпожа Джульетта ди Миллиони, пятнадцатилетняя двоюродная сестра Марко IV.

Герцогиня Алекса, вдова прежнего герцога, мать Марко IV и невестка принца Алонцо.

Принц Алонцо, регент Венеции.

Госпожа Элеонора, двоюродная сестра Джульетты и ее фрейлина.

Марко III, известный как Марко Справедливый. Прежний, погребенный герцог Венеции, старший брат Алонцо и крестный отец госпожи Джульетты.

Венецианский двор

Атило иль Маурос, бывший лорд-адмирал Средиземного моря, советник Марко III и глава тайной службы венецианских убийц.

Господин Брибанцо, член Совета Десяти, внутреннего совета, который правит Венецией вместе с герцогом. Один из богатейших людей города.

Госпожа Десдайо Брибанцо, его дочь и единственная наследница.

Сэр Ричард Гленвил, представитель Кипра в Венеции и рыцарь ордена Белых крестоносцев.

Принц Леопольд цум Бас Фридланд, незаконнорожденный сын германского императора. Тайный вождь Волчьего братства.

Патриарх Теодор, архиепископ Венеции и друг Атило иль Мауроса.

Доктор Хайтаун Кроу, алхимик, астролог и анатом герцога.

А'риал, стрега герцогини Алексы (ее ручная ведьма).

Дом Атило

Якопо, слуга Атило и член Ассасини.

Амелия, рабыня-нубийка и член Ассасини.

Таможня

Родериго, капитан Доганы, без денег с тех пор, как отказался брать взятки.

Темучин, его сержант-полумонгол.

Уличные воры

Джош, пятнадцатилетний главарь банды.

Розалин, его тринадцатилетняя напарница.

Пьетро, младший брат Розалин

Венеция, вторник, 4 января 1407 года.

Голый мальчик висел на деревянной стене, кандалы обхватывали обе лодыжки и одно запястье. Он несколько дней пытался освободить левую руку, обжигаясь о раскаленный наручник в надежде высвободить пальцы. Эта борьба вытянула из него все силы и, честно говоря, нисколько не изменила его положения.

— Помогите мне, — молил он. — Я сделаю все, что попросите.

Его боги молчали.

— Я клянусь. Жизнью клянусь.

Но его жизнь и так принадлежала им, даже здесь, в тесной клетке, где грудь горела при каждом вдохе, а кислый воздух становился все кислее. Боги забыли о нем.

Может, если бы он вспомнил их имена, дело пошло бы лучше.

В иные дни он сомневался в их существовании. А если они все же существуют, то полны своих забот. Ярость мальчика сменялась горечью и отчаянием, потом обращалась в призрак надежды и вновь сменялась новой волной ярости. И так раз за разом, снова и снова.

Левую руку жгло как огнем.

Какую бы магию ни использовали похитители, она сильнее его желания освободиться. Цепи новые и прочно крепятся к стене. Каждый раз, когда он хватался за цепь и дергал ее, пальцы шипели, как будто касались добела раскаленного железа.

— Милостивые боги! — прошептал он.

Как здорово было бы вернуть назад все те оскорбления, которыми он осыпал богов.

Он уже кричал на богов, проклинал их, призывал себе в помощь демонов — в отчаянии просил о помощи любого, кто услышит его крики. Какой-то уголок его сознания безумно желал снова забыться в крике, выплеснуть горечь и отчаяние. Но он уже давно сорвал голос. Да и кто придет в эту крошечную камеру без дверей? А даже если кто-то захочет прийти, то как он войдет?

Убийство. Изнасилование. Измена…

За какие еще преступления могут замуровать заживо?

Но в чем смысл наказания, если заключенный не может вспомнить свою вину? Мальчик не помнил своего имени. Не помнил, почему его замуровали в клетку чуть больше гроба. Он даже не помнил, кто заключил его сюда.

Земляной пол покрывали засохшие нечистоты.

Прошло уже несколько дней с тех пор, как ему хотелось мочиться; губы покрывала спекшаяся сухая корка. Мальчик хотел спать почти так же сильно, как и освободиться, но, засыпая, он всякий раз падал на свои цепи и просыпался от обжигающей боли. Он сделал что-то плохое. Очень плохое. И теперь даже смерть не хочет принять его.

Только бы вспомнить, что именно.

«У тебя есть имя. Какое?»

Вспомнить не проще, чем вернуть надежду и дотянуться до свободы. Следующие часы мальчик провел в лихорадочном бреду. Некоторые мысли оказывались неожиданно четкими, но большинство лишь освещало пустыню его памяти.

Вместо воспоминаний — ускользающие тени и неразборчивые голоса.

«Прислушайся, — сказал он себе. — Слушай».

Он попытался. Голоса слышались снаружи, из-за деревянных стен. Много людей, и они спорили. До него доносились звуки, не громче шепота, однако он понимал: язык ему незнаком. Один голос приказывал, другой возражал. Потом что-то ударило в стену прямо напротив него.

Как будто топор или молот.

Второй удар был еще сильнее. За ним последовал третий. Деревянный мир мальчика распался, внутрь ворвался свежий воздух. Сквозь узкую щель хлынул яркий свет, и мальчику показалось — боги наконец-то пришли к нему.

Позднее лето 1406 года.

Почти за четыре месяца до того, как мальчик очнулся и обнаружил себя в ловушке душной деревянной камеры, юная венецианка спешила по ветхим фундаментам на северной окраине города. В некоторых местах этого странного города дорожки вдоль каналов были сделаны из кирпича или даже камня. Здесь поверх свай, вбитых в илистое дно лагуны, лежала простая земля.

После заката солнца в Венеции повсюду небезопасно, особенно для пятнадцатилетней незамужней девушки, живущей в другом районе. Но рыжеволосая венецианка надеялась успеть к солеварням до заката. Она рассчитывала выпросить себе место на одной из барж, перевозящих соль на материк.

Бордовое платье покрывали пыль и потеки пота.

Она шла не больше часа, но попала в совершенно иной мир, тот, где шелковое платье притягивает завистливые взгляды. Ее старое платье дороже, чем лучшая одежда во всем кампо гетто. Надежда на безопасный путь испарилась, когда навстречу ей из тени выступила небольшая группа детей.

Госпожа Джульетта распахнула плащ и сдернула с шеи золотой медальон.

— Возьмите его, — сказала она. — Продайте. Вы сможете купить еду.

Мальчик с ножом криво усмехнулся:

— Мы воруем еду и обходимся без твоих побрякушек. Ты ведь нездешняя?

Джульетта помотала головой.

— Ты еврейка?

— Нет, — ответила она. — Я…

Она собиралась сказать… наверняка какую-нибудь глупость. Нелепый день. Находиться здесь — глупо. Останавливаться — глупо. Даже воспринимать его вопрос всерьез — глупо.

— Я вроде вас, — неубедительно закончила она.

— Ну да, конечно, — усмехнулся мальчик с ножом. Остальные рассмеялись. — Откуда у тебя эта вещь?

— Моей… — она запнулась. — Госпожи.

— Ты его украла, — заявил мальчик помладше. — Вот почему ты бежишь. От ублюдков из Стражи. Тебе стоит пойти с нами.

— Нет, — ответила Джульетта, — мне лучше идти дальше.

— Знаешь, что случится, если Стража схватит тебя? — спросила девочка. Она подошла вплотную и зашептала Джульетте в ухо. Если хотя бы половина была правдой, девушке следовало убить себя, лишь бы не быть схваченной. Но самоубийство — грех.

— А если даже Стража не схватит тебя, то…

Младший прикрыл рот, поймав взгляд своего вожака.

— Оглянись, — резко сказал тот. — Уже темнеет. Что я говорил?

— Прости, Джош.

Старший мальчик ударил его:

— Мы не называем имен рядом с чужаками. Мы не говорим о… Не перед закатом.

Он перевел взгляд на стоящую рядом девочку.

— Я избавлюсь от него. Клянусь. И плевать, что он твой брат.

— Я уйду с ним.

— Ты никуда не уйдешь, — ответил Джош. — Твое место рядом со мной. Твое тоже, — сказал он Джульетте. — К югу отсюда есть старый кампо. Мы успеем вовремя.

— Если нам повезет, — заметила девочка.

— Нам всегда везло.

— Всегда везло, а теперь не повезло, — послышалось из теней.

Голос, старый и усталый, звучал как сухой ветер на пыльном чердаке.

Из теней выступил Мавр, одетый в десятки оттенков серого. Аккуратно подстриженная бородка подчеркивала худобу лица, с которого смотрели глаза солдата, много повидавшего и уставшего от жизни. За плечами меч, на бедрах стилеты, а в руке арбалет — маленький, почти игрушечный, с зазубренной стрелкой размером с ее палец.

Мавр кисло улыбнулся, прицелился Джошу в горло и только потом обратился к девушке:

— Госпожа моя, не очень-то хорошо с вашей стороны…

— Нехорошо?

Госпожа Джульетта, стиснув кулачки, боролась со своим гневом.

Она уже привыкла сдерживать гнев на людях. Зато за закрытыми дверями он выплескивался в полную силу в рыданиях и криках о ее предстоящем замужестве. Ее мать вышла замуж, когда была на два года младше Джульетты. Девушки из благородных родов шли под венец в двенадцать и ложились в постель мужа в тринадцать, иногда чуть позже. По крайней мере у двух подруг Джульетты уже были дети.

Ее выпороли за отказ идти к алтарю.

Лишили еды, заперли в комнате, пока она не заявила, что убьет себя. Когда же ей напомнили, что самоубийство — грех, она пообещала вместо себя убить своего мужа.

Тетя Алекса, вдова прежнего герцога Марко III, печально покачала головой и послала за горячей водой и травами для успокоительного питья. А дядя Алонцо, младший брат покойного герцога, отвел Джульетту в сторону и заметил, что она очень кстати упомянула об этом…

Ее мир померк, стал мрачным, ужасным местом. Она не только должна выйти замуж за чужестранца, которого никогда не видела. Ее научат, как убить его в постели.

— Ты знаешь, чего от меня ждут?

— Госпожа, не мое дело…

— Конечно, нет. Ты просто лающий пес, сгоняющий скот в стадо.

Его глаза вспыхнули, и она улыбнулась. Он не пес, и она — не скот. Она госпожа Джульетта деи Сан Феличи ди Миллиони — племянница регента, двоюродная сестра нового герцога, крестница герцогини Алексы. Вся ее жизнь определялась связями с другими людьми.

— Скажи им, ты не смог меня отыскать.

— Я следовал за вами с той минуты, как вы сбежали.

— Почему? — девушке нужен был ответ. Только в последние полчаса ей казалось, что за ней кто-то следит. Неужели Мавр позволил ей пройти через всю Венецию, хотя мог остановить задолго до того, как она переберется на материк?

— Я надеялся, вы повернете назад.

Джульетта потерла висок. Лучше бы за ней послали молоденького офицера. Тогда она смогла бы накричать на него или очаровать, какими бы скудными ни были ее чары.

— Как я могу выйти замуж за человека, которого я никогда не встречала?

— Вы же знаете…

Джульетта топнула ножкой. Она понимала: каждая дочь — капитал. И дочери благородных родов — в большей степени, чем прочие. Но это просто… Может, она слишком начиталась поэзии. А вдруг она кому-то предназначена? Едва она задала вопрос, как уже пожалела о нем. Мавр промолчал, но презрение, мелькнувшее на его лице, говорило лучше всяких слов.

А если он живет на другом конце света или вообще еще не родился? А если умер сто лет назад? Или любит другую? Политику не интересуют девичьи фантазии. Даже фантазии принцессы.

— Позволь мне уйти, — взмолилась Джульетта.

— Госпожа моя, я не могу, — он печально покачал головой, не прекращая целиться в Джоша. — Попросите о чем-нибудь другом.

— Мне больше ничего не нужно.

Атило иль Маурос купил ей пони. Качал ее на коленях. Своими руками вырезал для нее медведя, сражающегося с лесорубом. Но он вернет ее в дом Дукале, таков его долг. Атило исполнял свой долг без страха или пристрастий. Это сделало его фаворитом прежнего герцога и принесло ему ненависть Алонцо, нового регента. Джульетта не представляла, что о нем думает тетя Алекса.

— Если ты меня любишь… — сказала она невыразительным голосом.

Господин Атило взглянул на арбалет в своей руке, потом на оборванных воришек и потянул Джульетту в сторону, подальше от их ушей, не прекращая целиться в главаря банды.

— Госпожа моя.

— Послушай меня, — ее подташнивало. Она устала, еще немного, и расплачется. — Король Янус — крестоносец. Черный крестоносец.

— Я знаю.

— А я узнала это из сплетен слуг. Они собираются выдать меня за бывшего палача, который нарушает принятые обеты бедности и целомудрия. Он позабыл об очищении страданиями. — От отвращения она скривила губы.

— Чтобы стать королем, — просто ответил Атило.

— Он чудовище.

— Джульетта… Германцы жаждут Венецию. И византийцы. Мамлюки хотят ваши колонии. Даже мой народ, мавры, будет счастлив, когда увидит, как тонет ваш флот. Король Янус был Черным совсем недолго. А нам нужен Кипр.

— Нужен? — презрительно переспросила она.

— Сила Венеции в ее торговых путях. Кипр ей необходим. И потом, тебе все равно придется выйти за кого-нибудь.

— И лучше — за него?

Мавр кивнул, и она спросила себя, видит ли он ярость в ее глазах. Злость сдерживала страх. Страх перед Черным крестоносцем.

— Мой господин, — вмешался Джош.

Атило приподнял арбалет:

— Разве я разрешал тебе говорить?

Его палец двинулся на спусковом крючке.

— Пусть говорит.

— Госпожа моя, вы не в том…

— …положении, чтобы приказывать? — горько продолжила госпожа Джульетта. Насколько она понимала, она никогда не была в таком положении. По крайней мере, со дня смерти матери. Джульетта — Миллиони. Принцесса с золотым детством. Каждый завидовал ей.

И она все отдала бы ради…

Госпожа Джульетта до крови прикусила губу. Бывали дни, когда жалость к самой себе вызывала отвращение даже у нее самой. Похоже, сегодня именно такой день.

— Давай выслушаем его, — предложила она.

Атило опустил крошечный арбалет и кивнул мальчику. Помилование, пусть и на краткий срок.

— Лучше ему сказать что-то стоящее.

— Мой господин, нам нужно уйти с улиц.

— И это все? — судя по голосу, Атило был удивлен. — Таков твой вклад в беседу? Только секунда отделяет тебя от смерти. И ты говоришь, нам следует уйти с улиц?

— Уже почти стемнело.

— Они боятся Стражи, — сказала Джульетта.

Неудивительно. «Тебя избивают, выкручивают руки, и так до тех пор, пока ты не сделаешь то, чего они хотят». Слова девочки звучали так, будто она испытала все на себе.

— Не Стражи, — отмахнулся младший мальчик. — Сейчас их уже можно не бояться. Они не выходят после темноты.

— Но они Стража.

— Подумай получше, — ответил он. — Они не связываются с тем, что выходит оттуда.

— С чем? — спросила она. Возможно, мальчик не заметил, как Атило предупреждающе нахмурился. А может, ему все равно.

— С демонами.

— Нет, — возразила его сестра. — Они чудовища.