Читаем Я не рок-звезда. Автобиография гитариста Fall Out Boy онлайн бесплатно

Trohman Joe

NONE OF THIS ROCKS: A MEMOIR

Copyright © 2022 by Joe Trohman

This edition published by arrangement with Hachette Books, a division of Hachette Book Group, Inc. USA via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia) All rights reserved.

Помнится, было мне два годика. Летом 1986-го в Южной Флориде стояла невыносимая жара – просто адское пекло! И предки решили, что самое время махнуть с маленьким ребенком в мир Уолта Диснея. Всего каких-то три часа на машине в Орландо из Голливуда, штат Флорида (к сожалению, не Калифорния). Кондиционер в двухдверном «Фольксвагене-Рэббит» работал с грехом пополам, и всевозможные дуновения из нашего неказистого драндулета оседали на мокром лбу, а подмышки намертво слипались от пота. И вот ты, совсем еще малыш, задаешься вопросом, чуть ли не хныча: «Это слезы? Или у меня реально глаза вспотели?»

И, разумеется, это была настоящая Флорида – я не только про штат, но и состояние души. Еще этим термином мы, бывшие флоридцы и нефлоридцы, описывали что-то неприятное. И, таким образом, я – крошечное, гневное, понурое говнецо – видимо, оказался в «самом волшебном месте на земле». Я только подвожу к самому воспоминанию, поскольку могу судить, основываясь лишь на том, как маленькие дети ведут себя во время долгих поездок на машине. Когда у самого двое болтаются, можно считать себя экспертом в этих вопросах. Да не под потолком болтаются, конечно! Это фигура речи такая! Пожалуйста, положи телефон. Не надо звонить в органы опеки!

Если у тебя нет малыша – что ж, во-первых, прими мои поздравления! Потому что под этим очаровательным детским жирком, бесценным коверканьем слов вроде «гестоган» вместо «ресторан», скрывается сущий ужас: кричащие, извивающиеся всем телом, словно бесята, мучители из самых глубин преисподней. Я время от времени задаюсь вопросом: а не Сатана ли часом присунул моей женушке, потому что мои спиногрызы убить были готовы за кусок банана в шоколаде – водился за ними такой грешок. А я тот еще мямля, поэтому всегда отвечал им: «Ой, как больно!» и «А ну прекратите!». И правда – дойдя до высшей точки агонии, я уже всерьез подумывал вышвырнуть их на городскую свалку. Но не надо бояться, земляне! Мои детки живы-здоровы. И положи телефон!

Прежде чем продолжить, хочу предельно ясно донести, что обожаю своих детишек; они две половинки моего сердца – вне всякого сомнения. А может быть, у меня увеличенное сердце? Как бы там ни было, я, ни секунды не думая, отдал бы за них жизнь. Но когда они все еще шатались из стороны в сторону, как мясистые бочки с порохом, периодически источая гнев и ярость, они меня пугали. И я предпочитал ехать с ними в машине не больше одного часа, боясь, что они выпрыгнут из автокресел, схватят меня за голову, свернут шею и вопьются клыками, словно вампирята. И я начинал представлять: малыш высасывает из меня жизнь, я теряю управление, и мы срываемся с утеса. Затем перед глазами возникает живописная картина: машина медленно кренится, мы летим с прибрежного обрыва, и все заканчивается мощным взрывом – бабах! Я мертв, но дети, разумеется, выжили – расправив крылья, они, словно летучие мыши, скрываются за кадром. Насытившись свежей кровью, они неистово вопят, испытывая полнейший восторг и радость.

Похоже, предки были куда смелее, чем я, или, может быть, предпочитали не придавать значения. Несколько часов в дряхлой двухдверной колымаге, с кровожадным ребенком в салоне… Стоит ли хвалить их за этот подвиг? Ну, понятно – хотели привести меня в полнейший восторг. Но предложи мне такое сегодня – я инстинктивно помотаю головой, потому что это ужасно и я на такое не подпишусь. Однако должен признать, тогда и время было другое: многие творили всякую дичь, не думая о последствиях. Не было YouTube, поэтому никто не знал, а стоит ли тратить свое время и внимание. Не было планшетов, чтобы усмирить яростный плач изнывающих от зноя детишек. Это были 80-е – мы уезжали далеко и надолго, не теряя надежд и предаваясь мечтам, а приезжали жалкими, истощенными и злыми от голода. Для сравнения рекомендую посмотреть «Каникулы»[1]. Это ужас!

Короче, проведя три часа в «тропиках», мы наконец приехали туда, «где сбываются мечты», и мне сразу же прицепили поводок. Если бы покойная, черт возьми, мамаша не решила выкинуть мои детские фотки, я бы с радостью добавил в книгу этот снимок. Увы! Как бы там ни было, папа решил, что «лучше всего» отвезти меня на ныне не существующий аттракцион – подводную лодку «20 000 лье под водой». После тщательных исследований (погуглил пять минут) я узнал, что аттракцион закрыли в 1994 году из-за потопа, а на его место поставили шахтерский поезд «Семь гномов».

Поскольку теперь, уже будучи взрослым, я не могу вспомнить этот аттракцион и понять, что там был за кипеж, позволь поделиться самым первым воспоминанием – та самая пытка на подводной лодке «20 000 лье под водой»: представь мелкого, крайне обеспокоенного меня (как Шрек, только ребенок), по покрасневшему лицу ручьем текут слезы, я мчусь по бесконечным петлям, пока наша фальшивая субмарина проплывает мимо багрового механического краба, его клешни подняты высоко над телом. Он словно безжизненно изображал краба, которому не хватало вдохновения строить из себя краба, как того хотел Дисней. А этот краб явно поставил крест на своих попытках.

Возможно, краб привел меня в смятение, но его, видимо, реально достали (разумеется, не в прямом смысле). Смею сказать, робот чувствовал себя… в крабстве? Нет, давай не будем приравнивать его к его сородичам. Он негодовал, готов был уничтожить любого разинувшего рот, в бейсболке с Микки Маусом придурка, выглядывающего из своего жалкого иллюминатора. Думаю об этом сегодня, и мне, страдающему серьезной депрессией и эмоциональными отклонениями, искренне жаль это старое бионическое ракообразное.

Но в два года я еще не успел испытать чувство полнейшего отчаяния. Может быть, до того момента я был счастлив? А мне ведь говорили, что я был проницательным ребенком. Разумеется, мертвых я не видел и не мог сказать, сколько весит человеческая голова, но гневных людей, как и гневных крабов, сразу мог распознать – так что в плане эмоций я был с ним на одной волне. И хотелось бы верить, что в той или иной степени я реагировал не только на краба, но и за него, помогая ему выразить раздражение и недовольство своей нелегкой судьбой. Ничего не имею против Диснея (наоборот, обожаю! Спасибо, кстати, что приняли все мои идеи), но стоит оказаться запертым с этими персонажами, уже никуда не деться и не получается быть собой. Разумеется, задумка была классной, но когда ты прикован к этой громадине, наверное, умирает твоя крошечная крабья душа. Даже в два года я чувствовал, как он мучается. И, несмотря на весь ужас, который я испытывал, я эмоционально реагировал на краба, ловя его мимолетные проблески желания всех порешить. А усатый поверженный отец сидел в задней части подводной лодки, лицо его выражало утреннее истощение.

Папа всю жизнь является моим верным опекуном и эмоциональной подушкой безопасности. Но в тот момент он никак не реагировал. Просто сидел, не обращая на меня внимания, прикидывался шлангом, пытаясь найти внутреннее равновесие в царящем вокруг него хаосе. Но я не виню его за бездействие; с тех пор я и сам все это испытал. Потому что любой мудрый взрослый признал бы поражение перед маленьким ребенком. И отец поступил правильно, дав мне погрузиться в это безумие до тех пор, пока я, скорее всего, не выбился из сил в вихре собственных слюней, пота и мочи. Когда я писал эту главу, то позвонил папе, чтобы уточнить, все ли было именно так. Он сказал, что бoльшую часть я изложил верно, только закончилось все иначе: он вынес меня из субмарины, а я кричал и пинал его ногой в грудь.

Вскоре после того морского приключения, вернувшись в Голливуд (опять же, который во Флориде, а не в Лос-Анджелесе), я здорово рассек голову, подпрыгивая под металлическим столом. Сам я этого не помню – остался лишь шрам на затылке. Но много раз мама, смакуя, напоминала мне о том случае, лишний раз убеждаясь, какой же ее сын неуклюжий. И она всегда считала, что виноват я сам. Конечно! Наверное, недоразвитому карапузу в памперсе, не способному оценить ситуацию, не говоря уже о том, чтобы отличить острое от неострого, стоило быть повнимательнее. Мама сказала, что я получил эту травму из-за отсутствия периферического зрения, – и я верил в эти байки, даже уже будучи взрослым мужиком. Однажды на приеме у офтальмолога я рассказал об этом «факте», и врач на меня так посмотрела, будто я только что с дерева спустился. Чтобы было понятно, я искренне верил, что у меня есть какое-то заболевание, из-за которого я не могу видеть боковым зрением. До меня все доходит как до жирафа, поэтому потребовалось немало времени, чтобы врубиться в то, что мама называет меня растяпой. Может быть, она права (я реально постоянно во что-то врезаюсь), но, поразмыслив над ее оскорблением, я решил, что мама таким образом не хотела признавать собственные недостатки – неспособность присматривать за своим ребенком и нежелание нести за него ответственность, предпочитая ни на что не обращать внимания.

На тот момент – когда моя голова наткнулась на острый угол стола – оставалось еще десять лет, прежде чем мама поставит крест на перспективной карьере в сфере медицины из-за собственного медицинского заболевания – огромной доброкачественной опухоли головного мозга, которую нужно удалить. К счастью, после операции мама выжила, но осталась навсегда недовольной тем, что «с ней натворили» (рецидивирующее поражение головного мозга от лучевой терапии). У мамы возникли проблемы. Могу лишь предполагать, каково было поставить крест на своей жизни, прожив всего лишь половину. Ведь если задуматься, сомневаюсь, что она когда-либо переставала оплакивать свою нелегкую судьбу. Не знаю, как бы я повел себя, если бы пришлось забыть о мечтах и желаниях из-за того, что тело решило расстроить мои планы. Не знаю, как бы я справился с неспособностью думать и использовать все многогранные когнитивные функции разума. Даже представить не могу, как можно смириться с поврежденным головным мозгом. Парадокс в том, что я пытаюсь въехать в то, во что мама уже въехать не сможет. А ведь, несмотря на состояние, ей приходилось заботиться о маленьком ребенке. И так изо дня в день. Все очень сложно.

Учитывая все это, я задаюсь вопросом: а было ли маме легче воспринимать меня в свете того, «что с ней натворили»? Мамину болезнь выдавала ее худоба, либо существовали какие-то абстрактные причины. Но я был настоящим, рассек себе башку и делал то, что делают все дети моего возраста, – ни секунды не сидел на месте, хотя, уверен, маме хотелось хоть на минуту выдохнуть.

Несмотря на то что все детство отец с успехом выполнял роль обоих родителей, став не только любящей заботливой матерью, но и защитой и опорой семьи, когда я родился, он присутствовал дома не так часто, как ему того хотелось. Папа все еще был розовощеким врачом, работал по пятнадцать часов в день в отделении неотложной помощи Мемориальной больницы, не теряя надежд стать хорошим кардиологом.

Поэтому у нас с мамой было полно времени, чтобы «подружиться». И как-то раз мы с ней отправились на вечернюю прогулку, выйдя из нашего нагретого на солнце многоквартирного дома, расположенного в зажиточном районе, и зашли в парк. В центре парка возвышалась колоссальных размеров светящаяся звезда Давида. Мама сравнила ее размер с колесом обозрения. И она, будучи падкой на все еврейское, тут же направилась к этому мерцающему маяку, как мотылек на огонек.

И, видя эту гигантскую звезду, напоминавшую огромный треугольник волос на лобке, мама потащила нас прямо в эту яркую иллюминацию. И мы увидели, как несколько сотен евреев танцуют хору[2] вокруг звезды, образовав огромных размеров круг празднующих людей, взявшихся за руки. Полагаю, со стороны выглядело круто, потому что мама отчаянно хотела, чтобы мы приняли в этом участие.

Если бы я гулял с детьми и наткнулся на группу из сотни людей, пляшущих в кругу, я бы подсознательно велел себе держаться подальше от этой сотни танцующих незнакомцев. Отчасти это связано с тем, что я терпеть не могу танцевать и не в восторге от чужаков. А вообще, не находишь, что как-то небезопасно тащить своих маленьких детей в армию кружащихся взрослых? Но у мамы была своеобразная интуиция; ни минуты не думая, она попыталась запихнуть нас в круг. Однако, как и в элитном клубе, впустили только одного из нас, а другого оттолкнули. И, таким образом, мощный поток тел, эта океанская хора, накрыл мое крошечное тельце человеческой волной, а мама осталась «на берегу». Видишь ли, она, к удивлению моему, и не заметила, что это были не обычные евреи, а хасиды[3] – в черных костюмах, огромных черных шляпах, с длинными бородами и пейсами и талитами[4] на плечах. Ах да, и все эти хасиды были мужчинами – женщины в праздничный круг не допускались.

Если ты не еврей и не знаком с культурой хасидов: хасиды принадлежат к чрезвычайно консервативной секте иудаизма, где придерживаются строгих принципов смешения по половому признаку – женщинам и мужчинам не разрешается вступать в половую связь, по крайней мере, до брака. Но даже тогда мужчина не смотрит большинству женщин в глаза и не разговаривает с ними. Наглядный пример: однажды, году в 2010-м, я снимал апартаменты в Краун-Хайтс[5], Бруклин, у хасида по имени Моше. Расторгая договор аренды, Моше даже не смотрел в сторону моей жены-шиксы[6], и, что бы она его ни спросила, он отвечал только мне, будто ее вообще не существует. Безусловно, она чувствовала себя ничтожной и униженной. Но не знала, что у хасидов так принято, поэтому, в отличие от меня, совершенно не ожидала, что наша встреча выльется в ужасное унизительное общение.

Интересно, каково было маме, когда сотня хасидов, можно сказать, вырвала у нее сына из рук. Почувствовала ли она себя глупо? Потому что мы, евреи, с детства осведомлены о культурных особенностях, включая хасидов. Либо мама на время просто ослепла и оказалась не в состоянии увидеть, что прямо у нее перед носом происходил еврейский ритуал, либо, как обычно, у нее случилось помутнение рассудка.