Читаем Тайна "Сиракузского кодекса" онлайн бесплатно

Самая сердечная благодарность Жан-Пьеру Делюкс, чье гостеприимство и моральная поддержка укрепили мою решимость начать работу над этой книгой.

Эммануэлю Лавуа — за то, что он «классный» парень;

Дэвиду Коепке — за то, что он такой, какой он есть;

Тому Голдвассеру, Сидни Джонс и Брюсу Ричману за своевременную экспертизу;

издателям «Пангелин пейперс», «Гэт» и «Полар», давшим первые рецензии на эту работу;

и Кэрол — за массу удовольствия.

Автор снабдил эту книгу сведениями из многих исторических книг. Он спешит заверить их уважаемых авторов, а также читателей, что ни в коем случае не собирался проявлять неуважение к этим научным трудам:

Энтони Бридж «Феодора, портрет на византийском фоне»;

Роберт Браунинг «Юстиниан и Феодора»;

Шарль Диль «Феодора, императрица Византии»;

Эдуард Гиббон «История упадка и разрушения Римской империи»;

Роберт Грейвс «Стратиг Велизарий»;

Гарольд Лэмб. «Феодора и император»;

Прокопий «Война с персами. Война с вандалами. Тайная история».

Дополнительная благодарность мистеру Бернарду Ноксу за чрезвычайно информативное предисловие к «Одиссее» в переводе Роберта Игла.

Я впервые увидел Рени Ноулс, когда она выпадала из платья. Ярд черной ткани, держащийся на узких чернильного цвета лямочках, напоминающих спагетти, которые упорно сползали то с одного, то с другого ее плеча. Она всякий раз аккуратно водворяла ноготком непослушную ленточку на место, то есть на голое плечико, точно поправляла ремешок вентилятора. Линию загорелых округлых плеч продолжали такие же красивые руки, ниже локтей золотился, да простится мне такое сравнение, как прибитые ветром и дождем колосья, пушок. Ее коже, как и колоскам, солнце шло только на пользу. Сколько ни загорай, она, защищенная самой природой, останется золотистой и мягкой, не обгорит и не облупится. И ее животик — надо думать, тоже покрытый пушком — мог загореть до цвета темного шоколада и напоминал бы тогда, если присмотреться поближе, сумеречный ландшафт в стиле Мандельброта. [1]

В том, что она выпадала из платья, капризы лямочек винить не приходилось, женщина слишком много выпила. Помада размазана, колени подгибаются — но все равно она оставалась привлекательной. Хорошенькой, как женщина, которая следит за собой или — если судить по камню в обручальном кольце на пальце этой дамы — за которой следит некий мужчина. Однако такая внешность достается далеко не всякой. На ее лице, например, не видно было ни следа забот, которые доставляют дети, ни жесткости, которую накладывает бездетность. Дети, как говорится, заботили ее не более, чем ей того хотелось. Но другой опыт она уже успела где-то получить. В ее глазах была грусть, которая, вырвавшись в мир с этого гладкого, без морщинки лица, могла бы остановить войну и заставить расступиться воды залива.

Может быть, она и не замечала, скольких трудов стоило ей удержать платье на месте, тем более что и платья на ней было не так уж много. Результат был тщательно продуман и достигнут. Почти каждый из присутствовавших мужчин поглядывал на нее, или старался не поглядывать на нее, или застенчиво держался в сторонке, или не удерживался в сторонке, и все это походило на движение скрепок в коробочке, к которой поднесли магнит.

Для столь откровенного внимания имелась еще одна причина. Из дюжины картин, висевших на стенах, две представляли ее во всей драгоценной наготе. Я говорю «драгоценной» не только потому, что полотна сорок на шестьдесят дюймов — не маленькие картинки — были щедро оплачены, но и потому, что каждый зритель словно ощущал мазки краски, проведенные тонкой кистью по ее телу. Рамы тоже были роскошными, и не только потому, что их делал я, а еще и потому, что заказчик не поскупился на оформление. Я теперь этим зарабатываю на жизнь: багетчик, изготовитель рам для картин. Иногда — для очень дорогих полотен. Эта пара портретов, например, ушла за семьдесят пять тысяч долларов каждый. Рамы стоили по пять тысяч. Ручная резьба, чуть выщербленная, состаренная золочением по моему тайному способу, совершенно кватроченто — и хватит этой лапши на уши. Занимаясь отделкой, я заинтересовался прекрасной моделью. И вот она собственной персоной.

Когда она предстала перед нами, я платил свою долю комплиментов Джону Пленти, художнику, которому и посвящался вернисаж. Джона, понятно, обступило немало народу: меценаты, владельцы картин, одолженных для выставки, друзья, парочка торговцев.

Она только и сказала: «Джон», разом заглушив светское пустословие. Круг гостей распался. Он, тоже пьяный на свой царственный манер, уставился на нее. Может, кому и показалось, что глаза его разок мигнули, но теперь они просто светились: два штормовых фонаря на борту его разума, среди алкогольного моря.

Я довольно давно знаком с Пленти. Вопреки негласным правилам общества, в котором ему теперь приходилось вращаться, несмотря на цены, за которые уходили его работы, и на ложи в опере, в которых ему приходилось отсиживать положенные часы, он оставался надежным клиентом. Когда женщина в крошечном черном платьице назвала его по имени, он машинально обернулся, словно согретый теплом ее голоса. Но, когда их глаза встретились, что-то пошло не так. Накрыв своей медвежьей лапой ее тонкое плечо, Джон неловко оттеснил ее в сторону, они обменялись парой фраз, а потом она вырвалась. Джон смотрел ей вслед. На его лице странно смешались желание и покорность.

Герли Ренквист, владелица галереи, вплыла в круг, заслонив своим объемистым телом предмет, отвлекший художника. Проделано это было профессионально. Пленти, продолжая оглядываться, послушно отправился за ней знакомиться с мистером Кааном из Беверли-Хиллз, представлявшим «рынок».

Группка людей распалась. Женщина в черном сарафанчике осталась передо мной.

Мне стало любопытно.

— Идем! — вдруг сказала она, взяла меня под руку и направила к широкой стеклянной двери. — Смотри, какой вид. Разве тебя не тянет туда прыгнуть?

В ее голосе звучал вызов, который превращал вопрос в подначку. В этом была такая непосредственность!

Вид, что и говорить, был хорош. Если бы кому удалось закрепить резиновый жгут на двойных башнях моста Золотые Ворота, из такой рогатки он сумел бы запулить солнце в самый Нью-Йорк. А так солнце купалось в трепещущей атмосфере волшебного вечернего часа, как шарик, медленно тонущий и глицерине, и цвет его косых лучей становился гуще, — настоящая мечта кинооператора. Предпоследние лучи превратили хрусталь на серебряных подносах в друзы высоких кристаллов. Пейзаж и манил, и отвращал, словно какой-нибудь грот «мерцбау». [2]

Сложная механика светской вечеринки с коктейлями в приглушенном аккомпанементе болтовни напоминала гирлянду хрустальных колокольчиков, отполированных пергаментом с жемчужной крошкой, тихонько позванивающих вразнобой. Может, я и преувеличиваю, но сейчас, оглядываясь назад, ясно представляю тот миг как грань между нашим миром и миром не просто иным, а следующим.

По стеклянным, а не пластиковым подставкам для графинов и по приглушенным голосам понятно было, что этот вернисаж — из фешенебельных. На таких мероприятиях среди тихих переговоров почти всегда выпадает момент внезапной тишины, поднимающейся и спадающей волной молчания между вторым и третьим коктейлем. Женщина в черном выглядела и вела себя так, будто начала пить еще утром и занималась этим весь день. Теперь, сильно разогревшись, она проявляла лишь два желания: избавиться от платья и нырнуть в закат.

Ее кожа, там, где она касалась моей, была теплее воздуха в комнате, и от нее исходил запах каких-то ночных цветов. Я спросил, как ее зовут.

— Рени.

Она крепче сжала мою руку и как бы в задумчивости повторила свое имя, забыв поинтересоваться моим. Даже на каблуках она была двумя-тремя дюймами ниже меня, так что я невольно чувствовал запах ее волос: лаванды, табака и джина с лаймом; новой обивки, электронных сплавов — запах другого мира.

Всякому мужчине приятно, когда женщина держит его за руку, даже если эта женщина понятия не имеет, кто он такой, — на секунду ему позволено, даже не сознавая того, ошибиться, проникшись к ней доверием. Она, если ей вздумается, может нанести боковой удар глазами, но и руки вполне достаточно.

— Если не разобьешься при падении, можно доплыть до Японии и совершить сеппуку.

Она, словно бы про себя, добавила:

— «Ку» — живот, «сеппу» — резать. Я смотрела в словаре.

И повысив немного голос, продолжала:

— Если, конечно, вас не утянет в глубину гигантский спрут. Тогда вы не успеете и…

— Кстати, о суши, — перебил я, глядя в окно. — В джапантауне есть одни ресторанчик. Может, вы его знаете? Шеф готовит за крепостной стеной барной стойки, окруженной рвом.

Она промолчала.

— Они там ставят блюдца на маленькие баржи и спускают на воду, — указательным пальцем свободной руки я нарисовал в воздухе кружок.

Она крепче сжала мне руку.

— Гости вылавливают те блюда, какие им по вкусу. А я, будучи почетным членом клуба под названием «Не суши ли заканчивают пищевую цепочку там, где тяжелые металлы, поднимаясь, встречаются с фекальным илом?» — я содрогнулся, — в этом местечке могу искренне насладиться темным пивом «Саппоро». Пены полкружки, зато чистейшее вегетарианское блюдо. Я сижу с пенными усами на верхней губе и наслаждаюсь зрелищем пурпурных гонад морских ежей, что избавляет меня от необходимости оплачивать их проход в мой аппендикс.

Она поморщилась, но все же не сдержала смешка.

— Печень, — заключил я, — совсем другое дело. Необходимый орган. Никогда не помешает иметь запасную печень между собой и концом пищевой цепочки. Две печенки лучше, чем одна печенка, — вот главный довод против вегетарианства. А потому не позволите ли угостить вас где-нибудь бифштексом?

Она подняла глаза на меня, как раз тогда, когда я взглянул на нее. В ее глазах не было и намека на мысль, что я сумасшедший. Мало того, что они оказались цвета голубоватого перламутра, каким иногда инкрустируют гитары — не такие глаза ожидаешь увидеть на загорелом дотемна лице, — так в них еще стояли слезы. Слабая улыбка успела удержать ее от истерики.

— Судя по вашему виду, он пойдет вам на пользу, — добавил я.

— Терпеть не могу суши, — выдавила она, едва сдерживая слезы.

— Суши — еще не конец света, — поспешно заверил я, с трудом сохраняя в голосе легкость, похищенную головокружительной глубиной этих глаз. — Вот телевидение — это да. Но в преддверии конца света нет ничего лучше ломтя оленины с острой горчицей на свежем сухарике и терпкого каберне. Хотя, — продолжал я, указывая на вид за окном, — лучше, пожалуй, выйти не через окно, а через дверь.

Она повисла на моем локте так, что стало ясно: преодолеть следующие несколько шагов — скажем, от одного фонарного столба до другого — она может только по инерции.

— Может, вам стоило потренироваться с этим нарядом дома, прежде чем появляться в нем на вечеринках, — посоветовал я, взяв на себя смелость деликатно, кончиками пальцев, вернуть ей на плечо соскользнувшую бретельку. — Тогда незнакомые мужчины перестали бы к вам приставать.

В сиянии ее кожи можно было купаться. Я не шучу — и не думаю, что эффект этот был искусственным. Просто поразительно, что способны сотворить немного денег и времени, пляж, и солнце, и хорошее кокосовое масло, не говоря уже о природной красоте. Эти мысли вывели меня к первой, которая пришла мне в голову, едва я увидел ее громко смеющейся над словами какого-то шута в смокинге: смеющейся откровенно для того, чтобы его сплавить. Цепь моих мыслей по восходящей была такова: «Она красива»; «Нет, она очень красива» и «Да, она мне не по карману».

— Всем им нужно одно, — сказала она.

Пока я старался избавиться от своих мыслей, мимо нас прошел сын владелицы галереи, и она вдруг заявила, что при всей ее «любви» к суши, она не раз бывала в том ресторанчике, обычно по случаю кинофестивалей. Она с сожалением добавила, что знает в Сент-Джоне суши-бар еще лучше.

— Сент-Джон? — осведомился я. — Это речной поселок близ Бениции?

Послав мне взгляд благодарности, почти осушивший ее глаза, она ледяным тоном поправила:

— Сент-Джон — столица Антигуа, острова Антигуа с населением семьдесят две тысячи человек, — и добавила, что там, в отличие от джапантауна, подают отличные пончики.

Сын миссис Ренквист прошел мимо.

— Отменная великосветская колкость от девушки, у которой еще слезинки на глазах не просохли, — буркнул я. — Так к чему это вы? Способны кусаться и во сне? Или зубки у вас не такие острые, как язычок?

Она прижала два пальца к моим губам, совершенно поразив меня этим жестом. Искренне и с немалой горячностью проговорила:

— Если я вцеплюсь в вас зубами, вам уже не вырваться.

И это было сказано с такой нежностью, что я заткнулся.

Она поймала меня на том, что я судил ее по компании, в которой она оказалась. Но Джон Пленти по крайней мере не малевал халтуру, выражающую безграничное одиночество, между утренним кофе по-ирландски и полуденным аперитивом, за которым с мукой рождал названия вроде «Бесконечная лихорадка» или «Пляж грусти». И я, между прочим, для таких полотен рам не делал — во всяком случае, в последнее время.

Я поймал ее ладонь.

Она потянула меня куда-то. Я полагал, что потратил достаточно времени на флирт, который завел, только чтобы ее успокоить. И чувствовал скорее уверенность, нежели сомнение, что скорее не нуждаюсь, чем нуждаюсь в ее обществе. Всегда полезно предугадать измену своим убеждениям, даже если падение уже свершилось.