Читаем Смуглая дама из Белоруссии онлайн бесплатно

Итак, Пиноккио, Фитиль и сто плохих мальчишек ждали, чтобы фургон отвез их в Страну Развлечений. Пиноккио чуток нервничал, потому как обещал Фее, что вернется домой засветло и сделает домашку для школы, а тут уж и луна взошла. Но Фитиль шикнул на него и обозвал шмоком[1]. Да-да, так в книге и написано! А сто мальчишек свистели и кричали: «Никаких школ! Да здравствует Страна Развлечений!» Я хотел показать это место Липпи, но он рисовал карикатуру на Шварцфарба и так увлекся, что я не стал отрывать его: творит человек. И я принялся читать дальше. Фитиль всем сказал, что в Стране Развлечений нет школ и ничего такого, а есть только мороженое, шарлотки по-русски, кошерные кисло-сладкие огурчики и забавы на любой вкус. Вот бы Липпи это прочитал! Я собрался перелистнуть страницу, но тут Шварци меня вызвал. Нам было задано читать про Авраама и идолов, и Шварци спросил меня, потому что я всегда знаю ответ. Но на этот раз я ответа не знал — мне хотелось поскорее выяснить, что будет дальше с Пиноккио. Шварци схватился за ермолку, а Липпи на миг оторвался от рисунка и показал ему знак вуду. И Сеймур Пинковиц раз-другой громко пфукнул губами — от этого все обычно ржут до упаду. А Шварци принялся меня чихвостить.

— Бенни, — сказал он, — ты что, хочешь скатиться до уровня своего брата Лео, а? Тупица, фарштапте коп!

Липпи[2] не любит, когда его называют Лео, поэтому он из-под парты снова подал знак вуду. Шварци не унимался.

— Метишь в шлемили номер два?.. Виданное ли дело, чтобы еврейский мальчик бар мицву не прошел, шанде![3]

Лео на два года старше, но в еврейской школе учится со мной в одном классе. Потому что он никогда ничего не делает. Все знают, что он знатный дуракавалялыцик, на иврите двух слов связать не может, и бар мицвы ему не видать.

— Ойсгеварфене гелт![4] — сказал Шварци, глядя то на Липпи, то на меня.

А я самый смышленый в классе.

Тут Сеймур Пинковиц надул щеки и хлопнул по ним ладонями — пфук раздался оглушительный, я такого еще не слышал. Все ребята в первом ряду позажимали носы и закричали: «Сеймур — вонючка!» — и я понял: быть беде — Шварци направился за своей палкой.

— Бандиты, — ворчал он.

Сеймур Пинковиц рвался снова «поддать газку», но сигнала от Липпи не последовало. К счастью, у Шварци неладно с желудком, и порой, когда он разволнуется, тот дает о себе знать. А то кое-чьи головы полетели бы, как пить дать, — так решительно взял он палку! Но вдруг он схватился за живот и палку выронил.

— Я с вами рак себе заработаю, не иначе.

Он тяжело дышал, а между вдохами вскрикивал: «Ой-ей-ей!» Липпи взял бумажный стаканчик, налил из-под крана в туалете воды и принес Шварци. Сеймур вякнул, что Липпи туда отлил или еще как-нибудь напакостил, но Липпи бы никогда такой подлянки не сделал, тем более когда Шварци плохо. Липпи чужим горем не пользуется. Во всяком случае, таким. Шварци взял стаканчик, но рука у него так тряслась, что Липпи пришлось ее поддерживать, пока он пил. И то немного пролилось на костюм.

— Лео, — сказал Шварци, но так тихо, что никто, кроме меня и Липпи, не слышал, — скажи всем, пусть идут домой!

Ребята подняли такую бучу, что Шварци зажал уши и простонал:

— Гевалт, гевалт![5]

Видно было, что ему совсем худо. Тогда Липпи сунул в рот два пальца и свистнул — в десять раз громче Пинковица с его самым громким пфуком. Все сразу заткнулись.

— По домам, — только и сказал Липпи, и все мигом разбежались.

Тогда он повернулся к Шварци:

— Хотите, я посижу с вами, ребе?

Шварци — простой учитель в еврейской школе, однако любит, когда его называют «ребе». И Липпи это известно. Липпи часто ведет себя как засранец, но подход к людям знает. Я тоже решил ввернуть от себя парочку «ребе» и сказал:

— Хотите, я сотру с доски, ребе? А мел в коробку обратно положить, а, ребе?

Но у меня вышло глупо. Нет у меня того обхождения, как у Липпи.

Мне думается, что Липпи чуточку нравится Шварци и тот ему тоже симпатизирует. Но показать он этого не может, так как Липпи на уроках вечно фокусничает. Вообще, Шварцфарб молодец. Мой отец погиб, и мать платит ему за нас с Липпи всего четыре доллара в месяц, а хотите верьте, хотите нет, полагается платить десятку! В общем, Липпи принес ему еще воды, а я вымыл все доски, и тогда Шварци сказал, чтобы мы шли домой.

— Я справлюсь, Лео, спасибо. Ступай. Передай матери, пусть она на этой неделе не делает для меня кишка…[6] Это очень вкусно, Лео, но, боюсь, для моего желудка неполезно. Передашь, Лео?

— Да. Бенни скажет.

— До свидания, мальчики… И, Лео, прошу, будь благоразумен. Сам знаешь, мать трудится не покладая рук. Она и так с тобой горя хлебнула…

Липпи нотаций не любит, но тут смолчал. Пробурчал только:

— Да, да, — и тронул меня за плечо: пойдем.

На лестнице Липпи сказал:

— У меня есть дела, Бенни. Передай маме, чтобы не волновалась. Вернусь поздно.

— А куда ты, Липпи?

— Много будешь знать. Это мое личное дело, ясно?

Я знал, что нарываюсь, но все равно спросил:

— А можно с тобой, а, Липпи? Я никому не разболтаю, Липпи, клянусь…

— Тоже мне напарник выискался. Сам знаешь, я никогда никого с тобой не беру, и хватит клянчить. Я спешу.

— Липпи, а что сказать, если мама спросит, куда ты пошел?

— Скажи, пошел за лягушками.

— Зимой нет лягушек, Липпи.

— Ну, сам что-нибудь придумай. Ты же умный. Пошевели мозгами!

Мы уже спустились вниз. Липпи перебежал через дорогу. Он направлялся в сторону Уилкинз-авеню. Я от всей души желал, чтобы он не вляпался. Хотя за Липпи можно не волноваться. Он умеет за себя постоять. За порогом меня дожидался Хайми Московиц. Мы с ним всегда возвращались из еврейской школы вместе. Хайми спросил:

— Сыграем в шарики?

— Не могу, Хайми. У меня только простые стеклянные. Биток я не взял.

— Ну и ладно. У меня тоже есть простые.

И мы с Хайми прямо на улице стали резаться в шарики. Даже ермолки забыли снять. Хайми постоянно выигрывал и складывал мои шарики в специальную коробку от лейкопластыря, к своим таким же. Мне было трудно целиться, потому что приходилось одновременно целиться и держать священные книги. Хайми подержать их не соглашался. Не хотел давать мне ни единого шанса. Он же не дурак! Ведь я, когда у меня обе руки свободны, снайпер! В общем, Хайми предложил мне тоже, как и он, положить книги на бордюр. Вот еще, из-за пары каких-то вшивых шариков брать на себя такой грех! Хайми тоже знал, что это грех, но ему было до лампочки. Лишь бы выиграть побольше. В итоге мне надоело отдавать ему шарик за шариком, так что я снял куртку, расстелил на земле и сложил книги на нее. Так можно, ведь они не касались земли. Шварци говорит, что класть учебники, особенно сидур[7], на землю все равно что давать Богу пощечину. И всякий раз, уронив, нужно их поцеловать и все такое. Все это знают! Увидев, что я избавился от книг, Хайми сразу захлопнул коробку от лейкопластыря. Но со мной такой номер не пройдет. Я заставил его открыть коробку и выбрал оттуда пять-шесть самых лучших шариков. И приготовился сделать идеальный бросок. От моего шарика до его было с полметра, поэтому я, как следует выдохнув, присел на корточки, но Хайми вдруг подхватил свой шарик:

— Ой, ой, Мокрые ушики!

Я поднял голову и увидел Джо Крапанзано и троих его подпевал с Фриман-стрит, в куртках с черепом и скрещенными костями. Хайми оказался посообразительнее меня. Он спрятал ермолку и отпихнул подальше книги. Один из подпевал Крапанзано, перешагнув через мои книги, выхватил у Хайми коробку от лейкопластыря со всеми шариками. Только бы Хайми не заплакал, молился я про себя: Мокрушники не выносят хлюпиков. Но все обошлось. Хайми не заплакал. Слишком перетрусил. Он просто тихонько хлюпал носом. Подпевала сорвал с меня ермолку: вроде как хочет в нее отлить, а потом вывернул ее наизнанку и, взявшись пальцами, отпустил с высоты, как парашют. Я промолчал: все равно Господь, если захочет, поразит его на месте за такие дела. Но Господь на гоев внимания толком не обращает. Это к евреям Он сильно строг. В общем, тот подпевала посмотрел на меня и сказал:

— Кто это тебе разрешил тут играть, а, жиденок?

Тут встрял подпевала номер два:

— Левша, не трожь его. Знаешь, кто это? Братишка Липпи!

Я знал, что этим все закончится. От меня требовалось только заткнуться и подождать. Всякий раз было одно и то же.

— Этот слизняк — брат Липпи? Не может быть!

— Точно тебе говорю. Спроси у Шефа!

Туг их обоих позвал Джо Крапанзано, и они стали о чем-то совещаться. Перед подпевалами приходилось держать марку, поэтому Джо, сощурившись, сплюнул пару раз и сказал:

— Да насрать мне, чей он там брат!

Он достал из кармана кисет и полоску желтой бумаги и стал заправски скручивать сигарету. А ведь ему, Господи, и десяти еще не стукнуло!

Убрав кисет, он спросил:

— Слышь, ты, умник, тебя как зовут?

— Меня? — переспросил я.

Хайми, должно быть, смотрел на меня и думал: чокнутый — но я знал, что делаю.

— Меня?

— А кого? — сказал третий подпевала, наблюдая, как Джо закуривает, и чуть не пуская слюну. — Говори давай.

— Бенни. Бенни Липковиц.

— Говорил я тебе, этот сучонок — брат Липпи! Сколько тебе лет?

— Мне? Семь с половиной.

— А его как зовут? — спросил второй подпевала, показывая пальцем на Хайми.

— Его-то? А он Хайми. Хайми Липковиц.

— Ого! Это сколько ж у Липпи братьев?

— А он мне не родной — двоюродный.

— Да один черт. Левша, отдай ему шарики.

— Шутишь! — возмутился первый подпевала. — Кто ж трофеи отдает? Спроси у Шефа!

Джо Крапанзано коротко кивнул — ну чисто Кэгни или Рафт[8], и дружок его вернул коробку Хайми. А потом наподдал Хайми под зад, но не сильно, а Джо мне чуток подмигнул — так, чтобы никто не заметил. Чтобы вот так подмигивать, большая сноровка нужна. Шик! А потом они ушли.

— Грязные ублюдки, — сказал Хайми и заплакал, но прежде сосчитал свои стекляшки.

А потом раздухарился — дескать, как это мне пришло в голову сказать Мокрушникам, что его зовут Хайми Липковиц!

— Ну ты тупица, Хайм, честное слово. Не думай они, что ты Липковиц, твои кишки уже валялись бы на тротуаре. В нашей округе фамилия Липковиц творит чудеса!

Хайми немного куксится, и я подозреваю, что ему обидно за свою фамилию. Нет, Московиц, конечно, фамилия неплохая, я не отрицаю, но с Липковиц ей не сравниться, факт! Кого хочешь спроси. От Фриман-стрит до Уилкинз-авеню, от Кротона-парк до Южного бульвара — все, буквально все знают Липов! Есть только одна фамилия, которая для школы 61 значит больше, чем фамилия Липковиц, и фамилия эта — Крапанзано! Фамилия Крапанзано на слуху у всего Восточного Бронкса, потому что брат Джо, Энди, который гангстер, однажды отрезал у женщины сиську и спал на ней, как на подушке. Что вы хотите, с такими парнями Липпи не потягаться. В общем, в школе 61 числятся всего два Липковица — Липпи и я. Да шестеро Крапанзано, все как один киллеры, даже девчонки. Мари, Фрэнки, Мелкий, Тилли, Мигун и Джо. Крапанзано — вне конкуренции, они самая крутая семейка в мире. Вот это клан! Всего их тринадцать, считая Рокко и Джулио, те сейчас в тюрьме. Порой мне тоже хотелось бы стать Крапанзано, но для этого надо ж гоем быть, а это уж дудки.

Хайми снова сосчитал свои шарики и заявил, что одного не хватает, и я — невелика потеря! — отдал ему из своих. Лишь бы не ревел только. Он спросил, что значит «Мокрые ушики», и я объяснил (прочитал в «Пиноккио»), что это что-то вроде убийц. Затем мы пошли домой. Мы жили на Сибэри-плейс, а Крапанзано — в квартале от нас, на Чарлотт-стрит. Мамы дома не было, так что пришлось идти на крышу и спускаться по пожарной лестнице. Липпи сломал для меня шпингалет на кухонном окне, чтобы я мог в любой момент попасть домой. Мама грозилась: если меня застукает на таком — прибьет, но она вечно забывала оставить ключ. Она работает в одежном магазине у нас на первом этаже, а что я буду каждый раз, как дурак, туда за этим гребаным ключом таскаться. Да еще этот чувак, мистер Фокс, владелец магазина, меня терпеть не может, да и я его тоже. То есть он, скорее, не меня ненавидит, а Липпи, но если кто ненавидит моего брата, пусть ненавидит и меня! Липковицы — это клан, как Крапанзано, и мы всегда заодно. Так что я влез через окно и намешал себе кукурузных хлопьев с изюмом и молоком плюс сделал сандвич с горчицей. Все, даже Липпи, считают, я псих, что ем столько горчицы, но я ее обожаю. И вообще, с каких это пор запрещено есть сандвичи с горчицей? Кому от этого плохо? Потом я почитал комикс. Чудо-женщина[9] билась с целым племенем африканских амазонок, когда домой вернулась мама. И давай меня пилить. Любит она меня очень, вот почему.

— Ну что ты будешь делать, лазает, что твоя обезьянка! — причитала она. — В окошки лазает. Помяни мое слово, однажды ты свалишься и… А Лео где?

Я решил чуток потянуть время и стал кашлять и чихать, но мать не проведешь. Она не дурочка!

— Гляньте, да у него в носу целое производство!

Она вынула платок, заставила меня высморкаться, а потом спросила:

— Где Лео? Говори!

Я отвел ее руку с платком и сказал:

— Не знаю, ма. Он не сказал.

— Мне что, позвать дядю Макса?

Я думал, она просто так грозится, и сказал:

— Ма, погоди, Лео с минуты на минуту вернется, вот увидишь!

— Нет, — сказала она, — нет!

На этот раз она всерьез разозлилась.

— Сколько можно это терпеть? Отвечай! Ой, это разве наш Лео? Гангстер — вот он кто! Что у него на уме? Никто не знает. А ты его покрываешь! Все, посылаю за дядей Максом.

Я понимал, что ее уже не остановить, но ради Лео решил попытаться еще разок.

— Ма, — я ухватился за край ее сумочки и потянул на себя, словно хочу поиграть.

Но она выдернула сумочку у меня из рук. Если моей маме что в голову западет — все, пиши пропало.

— А ты, Бенни, ничуть не лучше, — заявила она.

И ушла.

Если Липпи кого и остерегается на всем белом свете, так это нашего дядю Макса! Только не подумайте, будто Липпи его боится, — просто предпочитает держаться от него чем дальше, тем лучше. Хотелось бы мне дать Липпи знак, хотя даже если бы я его и предупредил — что толку? И все же надо было что-то делать; я вынул сидур, два раза поцеловал каждую обложку и прочел пару молитв, которым нас научил Шварци. О чем в них говорится, я не знал, но решил: если сильно постараться, они дойдут до Бога. На что тогда Бог, если не молиться Ему? Потом я прочел парочку молитв собственного сочинения, после чего спрятал сидур. Неожиданно на душе стало легче. Дядя Макс, конечно, зверь, но и Липпи не прост. Он себя в обиду не даст.

Когда мама вернулась, я решил пособить ей по дому: помыл для нее все тарелки, вытер пыль и вообще вел себя, как ангел. Но это не шибко помогло. Мою маму не проведешь!

— Мамзер[10], — хмыкнула она. — И минуты не пройдет, как дядя Макс будет здесь!