Читаем Шифр Шекспира онлайн бесплатно

29 июня 1613 года

С противоположного берега реки казалось, будто в лондонском небе заходят два солнца. Первое садилось на западе, распуская по темной воде орденские ленты-дорожки розового, золотого и персикового тонов. Впрочем, разномастную флотилию барж, шлюпок и яликов привлекло второе: жуткий оранжевый шар, который словно не долетел до горизонта и рухнул на южный берег, где застрял среди трактиров и борделей Саутуорка, ощетинившись огненными лезвиями.

Конечно, никакого второго солнца не было — этот образ придумали самозваные поэты, а зеваки на соседних лодках подхватили. Случилось иное. Знаменитейший из знаменитых лондонских театров — «деревянное кольцо», «трон лондонских грез», великий «Глобус» — пожирало пламя, и весь город высыпал поглазеть на пожар.

— Вот, одождил Господь на Содом и Гоморру огнь с неба! — пророкотал Суффолк, оглядывая южный берег с борта собственного плавучего шатра.

Граф состоял в должности лорда-гофмейстера английского королевского двора. Подобное несчастье, поразившее «слуг короля» — любимую труппу его величества, — должно было, казалось, обеспокоить лорда, а он самодовольно ухмылялся, будто ничего не произошло. Двое собеседников Суффолка ничуть не дивились: попивали, как на приеме, вино и разглядывали из-под навеса гибнущий в пламени театр.

Суффолк, не слыша слов одобрения, продолжил:

— Блестящее зрелище, не правда ли?

— Дешевка! — отрезал седобородый Нортгемптон, его двоюродный дядя. В семьдесят с лишним лет он выглядел подтянуто и даже моложаво.

Младший из троицы — Теофил, лорд Говард де Вальден, сын и наследник Суффолка, — подался вперед, точно молодой лев, следящий за добычей.

— Утром наша месть воспылает еще ярче, когда мистер Шекспир и его присные узнают правду.

Нортгемптон взглянул на племянника из-под тяжелых век:

— Мистер Шекспир и его присные, как ты выразился, ничего такого не узнают.

Тео замер под дядиным взором, потом вскочил и швырнул свой кубок о палубу, расцветив желтые ливреи слуг леопардовым узором из винных пятен.

— Они выставили мою сестру на посмешище! — вскричал он. — Можете покрывать их сколько угодно! Я добьюсь расплаты, и никакие деды мне не указ!

— Дорогой мой племянник! — через плечо бросил Нортгемптон Суффолку. — Заметьте, с каким постоянством ваш отпрыск проявляет пагубную опрометчивость. Ума не приложу, откуда она у него. Говарды никогда подобным не отличались.

Он обернулся к Тео. Тот нервно сжимал и разжимал кулак на эфесе шпаги.

— Смеяться над побитым врагом может любой оборванец, — произнес старый граф. — На это большого ума не требуется. — По его кивку слуга передал Тео другой кубок, который тот неуклюже принял. — Куда увлекательнее, — продолжил Нортгемптон, — посочувствовать недругу, да так, чтобы тебя еще и благодарили. Пусть догадывается, что ты его погубил, — доказать этого не сумеет, даже самому себе.

Пока он так рассуждал, к барке причалил ялик. Какой-то человек перевалился через фальшборт и, прячась от света, скользнул в сторону графа, как тень, нашедшая хозяина.

— Любое сколько-нибудь серьезное дело — вот и Сейтон тебе подтвердит — требует изящества. Кто за него возьмется — маловажно. Кто будет осведомлен — безразлично.

Гость преклонил колена перед старым графом, а тог положил ему руку на плечо.

— Говори же, как все прошло? Нам с лордом Суффолком и моему внучатому племяннику — он нынче не в духе — не терпится тебя выслушать.

Сейтон откашлялся. Его одежда была какого-то неопределенного тона, среднего между серым и черным.

— Все началось утром, милорд, когда неожиданно заболел театральный канонир. Его сменщик, видимо, плохо скрутил пыж, заряжая пушку. Или выпачкал его в дегте — можно предположить и такое. — Губы Сейтона дрогнули в многозначительной, почти лукавой улыбке.

— Дальше, — велел граф, махнув рукой.

— Пьесу сегодня представляли новую, под названием «Все это правда». Она о короле Генрихе Восьмом.

— О Толстом Гарри, значит, — пробормотал Суффолк, чертя пальцами по воде. — Отце старушки королевы. Однако чревато…

— Весьма, милорд, — подхватил Сейтон. — По ходу представления актеры разыгрывали парад масок под пушечный салют. Пушка надлежащим образом выстрелила, однако публику так увлекло кривляние на сцене, что никто не заметил упавших на крышу искр. К тому времени как дым учуяли, огонь перекинулся на кровлю. Оставалось только спасаться.

— Жертвы были?

— Двое пострадавших. — Его взгляд переметнулся к Тео. — Один из них — человек по имени Шелтон.

— Как? — опешил Тео. — Он ранен?

— Пострадал от ожогов. Не сильно, но заметно. Мне со своего места — неплохого, кстати, — было видно, как он, не растерявшись, успокоил толпу и под его команды удалось вывести публику на улицу. Все решили, что в театре никого не осталось, и тут с верхнего яруса высунулась маленькая девочка — хорошенькая, но с растрепанными темными волосами и диким взглядом. Сущее ведьмино дитя. Никто ахнуть не успел, как мистер Шелтон бросился назад. Время шло, а он все не выходил. В толпе зарыдали, но он прорвался сквозь пламя с девочкой на руках; его спина была в огне. Кто-то из местных красоток плеснул на него элем из бочонка, и Шелтон опять исчез, только в дыму. Вышло так, что его одежда вспыхнула, хотя сам он лишь опалился.

— Ну и где же он? Почему вы не привели его с собой?

— Я с ним едва знаком, милорд, — уклончиво ответил

Сейтон. — Вдобавок народ его чествует. Я никак не мог забрать его, не привлекая внимания.

Презрительно оглянувшись на племянника, Нортгемптон подался вперед:

— А что же ребенок?

— В себя не пришла, — проговорил Сейтон.

— Жаль, — вздохнул старый граф. — Хотя дети оказываются порой удивительно крепкими. Может, она еще выживет.

— Всякое случается.

Нортгемптон откинулся на стуле.

— Что с канониром?

Сейтон еле заметно усмехнулся:

— Пропал без следа.

В лице Нортгемптона ничто как будто не переменилось, и все же оно засветилось каким-то мрачным довольством.

— Нас больше занимает «Глобус», — проворчал Суффолк.

Сейтон вздохнул:

— Погиб безвозвратно, милорд. Сам театр, актерская уборная вместе с костюмами, бутафорскими мечами, щитами, фальшивыми коронами… все сгорело. Джон Хеммингс остался на улице, бормоча что-то про чудесный дворец, свои счета и больше всего — про тексты пьес. «Слуги короля», господа, остались без крова.

На противоположной стороне реки раздался оглушительный грохот. Остов театра обрушился, рассыпавшись грудой тлеющих углей и выбросив облако пепла. Над водой прокатилась волна жара, гоня перед собой клубы черного дыма.

Тео торжествующе заулюлюкал. Его отец изящной рукой пригладил волосы и бородку.

— Мистер Шекспир никогда больше не посмеет трепать имя Говардов.

— На нашем с тобой веку — точно, — кивнул Нортгемптон. Гаснущее пламя высветило его профиль с тяжелыми веками и по-стариковски крючковатым носом — ни дать ни взять портрет демона в черном мраморе. — Однако же, — добавил граф, — «никогда» — слишком долгий срок.

29 июня 2004 года

Всех нас тревожат призраки. Не те карикатурные страшилища, что заявляют о себе лязгом цепей или проплывают мимо безголовыми всадниками и рыдающими королевами. Нет, настоящие тени встают на башнях нашей памяти, без устали шепча: «Помни обо мне».

Впервые я подумала об этом, сидя в предзакатный час на вершине Парламентского холма. У моих ног зеленый склон Хэмпстед-Хита перетекал в мерцающую серебром лагуну сумеречного Лондона; на коленях лежала коробочка в золотой обертке. В последних солнечных лучах скользил под пальцами тисненый узор из лоз и листвы, а может, звезд и лун, не давая покоя душе.

Я взяла коробочку в ладони и поднесла к глазам, возвращаясь к воспоминаниям.

— Что это? — спросила я этим утром, и мой голос прорезал полумрак нижней галереи театра «Глобус», где мы ставили «Гамлета». — Подкуп? Попытка извиниться?

Розалинда Говард, профессор Гарварда, шекспировед, яркая до эксцентричности — смесь амазонки, матери-земли и цыганской баронессы, — наклонилась к моему уху и ответила:

— Приключение. И, как водится, тайна.

Я уже подцепила пальцем ленточку, но Роз остановила мою руку, пытливо заглядывая в лицо. Ей было около пятидесяти. Короткая челка по-мальчишечьи стриженных волос, большие висячие серьги и широкополая белая шляпа в руке с шелковыми пионами густо-алого цвета — невообразимый шик времен юности Одри Хэпберн и Грейс Келли.

— Можешь открыть ее, но знай: эту дорожку нужно пройти до конца.

Когда-то она была моей наставницей, кумиром, а позже — почти второй матерью. Я же внимала ей, как преданная послушница, пока не оставила науку ради театра три года назад. И если к той поре наши отношения уже дали трещину, то мой уход, как говорится, не оставил от них камня на камне. Роз откровенно дала понять, что считает побег с научного Олимпа изменой. Дезертирство — так, по слухам, она называла то, что казалось мне освобождением. За глаза, надо отдать ей должное. Во всяком случае, с тех пор она ни разу не пожалела о случившемся и не сделала шага навстречу — до сегодняшнего дня, когда без предупреждения явилась в театр с требованием ее выслушать. Я скрепя сердце выделила ей пятнадцать минут перерыва между репетициями, ворча про себя, что она и четверти часа не заслужила.

— Вы перечитали сказки, — громко ответила я, толкая коробочку обратно через стол. — Этого я принять не могу. Разве что «дорожка» приведет меня обратно в зал.

— Шустрая Кэт, — произнесла Роз, горько усмехаясь. — Не можешь или не хочешь?

Я упрямо молчала.

Роз вздохнула:

— Ладно, не открывай. Просто держи у себя.

— Нет.

Она склонила голову, наблюдая за мной.

— Я кое-что нашла, Кэт. Нечто важное.

— Как и я для себя.

Роз обвела глазами театр, его простые дубовые галереи в три яруса, огибающие внутренний дворик с помостом сцены, столь пышно оправленным в позолоту и мрамор.

— Конечно, ставить «Гамлета» в «Глобусе» — ого-го, да еще в твоем возрасте. Особенно для американки. Британская публика — величайшее сборище снобов, какое видел свет. Даже не знаю, кому пожелала бы взбаламутить их тесный мирок. — Ее взгляд снова вернулся ко мне, мельком скользнув по лежащему между нами свертку. — Но есть кое-что поважнее.

Нет, это невероятно! Неужто она и впрямь ждет, что я отрясу прах «Глобуса» со своих ног и отправлюсь за ней, купившись на пару заманчивых фраз и коробочку в золотой обертке?

— Что же? — спросила я.

Она тряхнула головой.

— «То я замкнула в сердце, а ключ возьми с собой» [3].

«Офелия, — мысленно простонала я. — От нее логичнее

ждать Гамлета, первой роли, и никогда — вторых».

— Вы можете не говорить загадками хотя бы эти две минуты?

Она кивнула на дверь:

— Идем со мной.

— У нас генеральная репетиция.

— Поверь, — отозвалась она, наклоняясь ко мне. — Этого ты упустить не захочешь.

Я заинтересовалась. Я так резко вскочила из-за стола, что сшибла несколько книг на пол. Налет лукавства во взгляде Роз пропал, она поджала губы.

— Мне нужна помощь, Кэт.

— Поищите кого-нибудь другого.

— Твоя помощь.

Моя? Я задумалась. В театре друзей у Роз было хоть отбавляй, так что с вопросами о постановках ей было незачем являться ко мне. Единственное, в чем, помимо театра, я была сведуща больше ее, разделяло нас, как минное поле, — моя диссертация. «Оккультный Шекспир» — оккультный в первоначальном смысле этого слова, всегда спешила добавить я, то есть «тайный, скрытый», без связи с какой-либо темной магией. В частности, мне довелось изучать некие загадочные труды девятнадцатого века, посвященные поискам тайных знаний, якобы зашифрованных в его стихах. Роз тоже нашла эту тему необычной и захватывающей — так по крайней мере она говорила на публике; сама же тайком ее саботировала под предлогом недостаточной научности.

А теперь ей понадобилась моя помощь!

— Зачем? — Мой голос звучал глухо. — Что вы откопали?

Роз покачала головой.

— Здесь не скажу, — отозвалась она и, перейдя на шепот, продолжила: — Когда ты заканчиваешь?

— Около восьми.

Она подалась вперед:

— Тогда приходи в девять на Парламентский холм.

Там и днем-то довольно пустынно, а в сумерках — тем более. Рискованная прогулка, хотя и с живописным видом на окрестности… Пока я раздумывала, в лице Роз промелькнуло нечто похожее на страх.

— Прошу тебя.

Она протянула руку — как мне показалось, за коробочкой — и порывисто коснулась моих волос, приподняв пальцем прядь.

— Те же рыжие локоны и болейновские глаза, — пробормотала Роз. — Знаешь ли, как ты царственна, когда сердишься?

Старая лесть. Она любила поддразнить меня тем, что я порой становлюсь похожа на королеву. Не нынешнюю Елизавету, а первую — королеву Шекспира, от горбинки на носу до светлой кожи, расцветающей на солнце веснушками.

Я часто ловила сходство в зеркале, но мне не нравилось, когда кто-нибудь заговаривал или шутил на этот счет. В пятнадцать лет я лишилась родителей, и меня растила бабушкина сестра. Проведя большую часть жизни в обществе властных старух, я поклялась, что никогда не кончу подобным образом. Поэтому и твердила себе, что не имею ничего общего с суровой Елизаветой Тюдор, кроме, может, интеллекта и пристрастия к Шекспиру.

— Отлично, — услышала я себя, — Парламентский холм в девять.

Роз неловко убрала руку — видимо, не могла поверить, что я так просто соглашусь. Как и я. Тем не менее моя ярость мало-помалу выгорела, и лишь невидимые хлопья сажи еще порхали вокруг.

В этот миг селектор затрещал и бухнул голосом моего помощника: «Дамы и господа, пятиминутная готовность».

В яркое пятно внутреннего двора начали стекаться актеры. Роз с улыбкой поднялась:

— Тебе пора за работу, а мне — выметаться отсюда.

В приступе ностальгии ко мне на миг вернулось ощущение родства душ, которое раньше пронизывало наши отношения.

— Сбереги ее, Кэт, — добавила она, напоследок кивнув на коробочку, а затем вышла.

Вот как получилось, что закат я встречала на вершине Парламентского холма, нарушая себе же данную клятву — никогда больше не ждать Роз.

Я потянулась на скамейке и оглядела раскинувшуюся передо мной панораму. Если не считать двух клыкастых башен Канари на востоке и их товарок, что расположились в центре города, в целом Лондон выглядел мирно, словно огромное пуховое гнездо с сияющим яйцом посередине — собором Святого Павла.

Весь предыдущий час по дорожке передо мной тянулись запоздалые пешеходы, но никто из них не оглянулся, не свернул в мою сторону, не зашагал по траве размашистой поступью Роз. Куда же она запропастилась?