Читаем Эмиссары любви. Новые Дети говорят с миром онлайн бесплатно

Нередко бывает так: открываешь хорошую книгу или слушаешь классного рассказчика — и понимаешь, что это не просто интересный рассказ. Под видом занимательной истории перед нами предстает великая истина.

Но порой так и хочется спросить, а действительно ли все так было, и было ли вообще? И иногда задумываешься: насколько интересная подача важна для того, чтобы слушателям полнее открылась суть того, чем хотел поделиться рассказчик? И вообще, стоит ли рассказывать интересно или достаточно того, чтобы сам рассказ был умным и поучительным?

«Эмиссары Любви» — это, прежде всего, увлекательная история. Однако в ней вы найдете и урок, без которого невозможно по-настоящему умное повествование. И я нисколько этому не удивлюсь, ведь человек, рассказавший эту историю, наделен и глубокой интуицией, и великим даром сопереживания. Находясь в его присутствии, не можешь не чувствовать, как начинают затягиваться твои душевные раны, ибо само его существо излучает любовь.

И все же мало сказать, что Джеймс Твайман — замечательный рассказчик. Пожалуй, я бы назвал его мудрецом в изначальном смысле этого слова, повествователем, в устах которого непреходящие истины обретают свою первозданную новизну. Как мудрец-сказитель былых времен, он обращается к нам со своими песнями и историями. И это, поверьте, воистину откровения о чуде и свете — послания тем, кому так недостает в жизни и того, и другого. И поэтому самого Джеймса Тваймана с полным правом можно назвать и светочем, и посланником любви.

Уже много лет Джеймс странствует по свету, и всегда с ним его неразлучные спутники, музыкальные инструменты, а еще — его песня, звучащая там, где сейчас неспокойно и люди вот-вот возьмут оружие, чтобы встать друг против друга. Не удивительно, что во многих уголках планеты его знают как Трубадура Мира и постоянно приглашают (а нередко просто-таки зазывают) к себе люди из тех краев, где идет война. Зовут приехать, поделиться своей целительной энергией, петь во времена скорби, славить жизнь и силу духа, провозглашать Великую Истину вопреки кажущемуся торжеству всякого рода лжи о том, кто такой человек и каково его место в этом мире.

Я не раз видел Джеймса на сцене, и меня всегда поражали и восхищали его энергия и самоотдача. Мне и самому доводилось выступать бок о бок с ним перед зрителями, и я был свидетелем того, как чудесным образом меняется духовный настрой его аудитории. Как никто другой, Джеймс умеет так работать с энергетикой зала, чтобы в душе слушателя проснулись и запели его собственные струны мира и любви.

Я даже придумал особое прозвище для Джимми Тваймана, которое никому и никогда прежде не раскрывал. Про себя я зову его Аббара — потому что он сам как волшебное заклинание, как «аббара-кад-аббра», — а это особое волшебство — превращать печаль в любовь. И если наш мир, погрязший в неверии и равнодушии, и нуждается в каком-то волшебстве, то именно в таком, и никаком ином.

Так вот, перед вами — одна из таких необыкновенных историй, рассказанная этим необыкновенным человеком. И, конечно же, случилось это не с кем иным, как с самим Джимми Твайманом… вроде бы случилась… или нет? А может, он что-то присочинил… или приукрасил?

Или все это вымысел, от начала и до конца?

Так, спрашивается, как же на самом деле все было?

Но скажите мне — разве женщину, которая вам нравится, вы спрашиваете, сколько ей лет? Умный человек, понятное дело, не станет задавать бестактных вопросов. И разве умный человек спросит Великого Рассказчика, как все было на самом деле? Думаю, ответ вы и сами знаете.

Вопрос на самом деле не в том, как было дело и было ли вообще. «Что я могу взять для себя полезного из этой истории?» — вот о чем спросит себя умный человек. Чем именно рассказчик решил поделиться со мной?

Тем более что история о Посланце Любви и рассказана для того, чтобы ею поделиться с вами — можете в этом не сомневаться. Просто теперь пришел ваш час прочитать ее. Ведь не надо же объяснять вам, что каждое событие, каждая случайность в нашей жизни — это на самом деле наставление. И руководство — тому, кто умеет читать между строк. Каждое мгновение, подаренное Жизнью, приходит для того, чтобы мы могли что-то вспомнить. Что-то такое, что мы и так знаем, да вот никак не можем припомнить.

И поэтому мир раз за разом посылает нам Благословенных — напомнить. Такие же люди, как мы с вами, они чуточку больше помнят о том или об этом. И становится такой человек Напоминающим как раз для того, чтобы и мы тоже научились вспоминать. Внимая им, мы на самом деле слушаем себя, чтобы заново открыть себя же.

Вот такой человек и Джеймс Твайман.

Знающий. Помнящий. Все понимающий. Человек, который тратит массу энергии, делясь своим даром с душами, для которых эта жизнь — прежде всего поиск самих себя.

Эта книга — приглашение. Подходите, присоединяйтесь к этому празднику, к этому духовному пиршеству. Рассаживайтесь за Столом Чудесного — ведь это место по праву ваше. Не откажите себе в этой завораживающей, мистической, удивительной истории и напитайте ею свой Дух.

Ваша жизнь станет полнее, шире и богаче — вот увидите!

Нил Доналд Уолш[1]

Необычное часто прилетает к нам на крыльях самых заурядных событий, словно диковинная птица, что невесть откуда залетит в наш мир, а мы и не замечаем, что ей не место здесь, в городе, или среди гор — да где угодно, где нам случится быть в тот момент. Вместо того чтобы спросить: «А ты откуда здесь взялась?», мы упрямо продолжаем заниматься чем-то своим. Но потом одна такая птица мягко сядет на окно нашей комнаты, и мы увидим нечто такое, о чем раньше и помыслить не могли. Облегченный вздох — и ключ к головоломке уже в наших руках, и планируются такие вещи, что раньше казались невероятными. То, что приносят нам эти замечательные крылышки, — подлинный дар, неприметный на первый взгляд, но способный навсегда изменить нашу жизнь. Птица как птица, а перед вашими глазами внезапно раскрывается новый мир. В такие мгновенья мы готовы развернуть нашу жизнь, да так круто, что все вокруг только ахнут.

Так вот, все началось одним январским днем 2001 года, точнее, даже утром. Я сидел за столом в своей кухне и собирался позавтракать — так начинается каждое мое утро, которое я встречаю в родных стенах, что бывает на самом деле не так уж и часто, не более трети всего моего времени, а то и реже. Я только что вернулся домой после месячного тура по Западному побережью. От Сиэтла до Калифорнии — концерты, выступления, лекции. Двадцать три шоу, двадцать пять дней в пути — обычный расклад для рок-звезды, но никак не для автора-исполнителя, популярного разве что среди немногочисленных поклонников Нью-Эйджа. Словом, я вернулся домой отдохнуть и был несказанно удивлен тому, что смог проснуться в девять утра. Даже не концертный тур — был это, скорее, самый настоящий изматывающий марафон. Хватало всего: приходилось и книги подписывать, и выступать на шумных митингах в защиту мира, да и вечерами тоже доводилось быть на людях.

Но наконец-то, сказал я себе, наконец-то я дома — притом чувствую себя вовсе не таким уж разбитым, как казалось под конец выступлений.

Откуда мне было знать, что именно этим утром все в моей жизни начнет бесповоротно меняться?

Передо мной на столе уже стояла миска с хлопьями и йогуртом. Но я засмотрелся на птиц за окном кухни, что стайкой слетелись на зернышки, которые щедрой рукой насыпал кто-то в кормушку, сделанную в виде чаши в руках статуи св. Франциска. Левой рукой я в задумчивости покачивал ложкой — в тот момент я даже не смотрел на нее. По крайней мере, тогда не смотрел. Все, что на самом деле было у меня перед глазами, — воробьи, скакавшие по кормушке, которую святой Франциск держал в терракотовых руках, и еще кофеварка, как всегда неожиданно засвистевшая на кухонной стойке. Вот и все, что могло на тот момент вместить мое сознание. Я не думал о завершившемся туре и уж точно не вспоминал о том, что случилось в тот вечер в Сосалито (три дня кряду я прокручивал в голове обстоятельства того сумасшедшего вечера, чтобы тут же приказывать себе забыть о нем раз и навсегда).

Словом, я спокойно сидел себе дома, на своей кухне, смотрел на птиц и ни о чем таком не думал. В голове у меня были только птицы, и еще завтрак. И уж меньше всего я был готов к тому, что произошло в следующее мгновение.

Вспомнив про завтрак, я наконец решил заняться хлопьями и уже было собрался погрузить ложку в йогурт, как моим глазам открылось нечто странное. Ложка, ее верхняя часть, была согнута под прямым углом, словно, пока я смотрел в окно, по металлу прошлись автогеном. Мало того — я даже глазом не успел моргнуть, как эта самая верхняя часть оторвалась от ручки, плюхнулась в миску и утонула в йогурте.

Не сразу я сообразил, что такое происходит перед моими глазами. Но как, как совершенно нормальная твердая ложка могла согнуться, притом прямо у меня в руке?

Это был первый вопрос, который я задал себе. И, как оказалось, далеко не последний.

Какое-то время я так и сидел и тупо смотрел на покореженный металл, который продолжал сжимать в руке. Я даже не решался положить на стол то, что осталось от ложки. А вдруг это какое-то наваждение и сейчас моя ложка снова предстанет предо мной целой и невредимой — в том виде, в каком порядочные ложки являются на глаза порядочным людям в порядочном мире?

Медленно отодвинувшись от стола, я так и сидел, словно загипнотизированный, продолжая беспомощно разглядывать то, что еще мгновение назад было моей ложкой.

Все это можно объяснить, уговаривал я себя, стараясь настроиться на логический лад. Есть даже два объяснения.

Во-первых, я мог сам согнуть ложку пальцами, нечаянно, и это значит, что мои нервы напряжены сильнее, чем я предполагал. Или же… или же все произошло само собой. Но о таком даже думать не хотелось. Легче было поверить, что я сошел с ума или, на крайний случай, действительно заработался. Может, лучше прямо сейчас вернуться в постель и проспать двое суток кряду, чем раздумывать о том, что я могу гнуть ложки силой мысли?

— Ну и ну, — нервный смешок невольно сорвался с моих губ — но мне сразу полегчало.

— Вот так дела! — сказал я себе уже достаточно громко, чтобы самому слышать звук своих слов. — Сижу себе, птичек разглядываю и попутно ложки сгибаю.

Ну не зря же я это сказал. Раз уж об этом можно говорить — значит, стоит попробовать еще! Сама мысль, что у меня может получиться еще раз нечто подобное, настолько впечатлила меня, что я наконец встал со стула. Ну-ка, попробуем еще разок! — что-то скрытое во мне словно раззадоривало меня. А если это просто какой-то дефект в металле? «Такое может случиться с каждым» — ведь так говорят в подобных случаях? Например, с теми, кому попадется бракованная ложка.

Словом, я подошел к ящику кухонного стола и, сдерживая волнение, открыл его.

То, что потом у меня получилось, было не просто потрясающим. Пугающим, если хотите. Такое с трудом укладывается в привычный ход вещей.

Итак, я выдвинул ящик и взял новую ложку. Но вместо того, чтобы вернуться к столу, где уже успели раскиснуть мои хлопья, я сделал решительный вдох. Правой рукой медленно задвинул ящик, держа ложку левой — так, таким точно образом, слегка покачивая ее за ручку, как было еще пару минут назад. Нельзя даже сказать, что я ее держал — так, покачивал, легонько удерживая между указательным и большим пальцами. Затравленным взглядом я смотрел на эту ложку, откровенно побаиваясь той силы, что могла в любой момент выстрелить без предупреждения. Ни о чем особом я в тот момент не думал — в голове был только тупой страх того, что это возможно.

И «это» случилось.

А заодно ко мне приплыла незваная мысль, словно облачко, что неожиданно появляется на чистом до того небе, — мысль, очевидно, не моя, приплывшая из места, которое до поры до времени оставалось неведомым. Можно сказать, что я словно забросил ведро в колодец, у которого не было дна, и теперь тревожно прислушивался к приглушенному всплеску — лучшему доказательству, что дно это все-таки есть. Мало того, я еще и вытащил ведро на поверхность и своими глазами убедился, что в нем — не вода, а непонятно что за жидкость, которую я, можно сказать, украл из самых недр земли.

Ответом было одно только слово, сорвавшееся с моих губ, скорей даже не слово как набор букв или звуков, а ощущение, — но в этом слове, словно в зародыше, заключалась вся та новая вселенная, о существовании которой я даже не подозревал.

ЕСТЬ!

Она согнулась! Согнулась — сама по себе, прямо у меня в руке.

Или, может, это просто обман зрения? Ведь бывает так, что ложка или любой другой — но, главное, чтоб прямой — предмет может казаться согнутым, когда смотришь на него под определенным углом. Или, если покачивать его в мягком пульсирующем ритме, он становится все равно что резиновый — по крайней мере, глазам он видится именно таким.

Но то обман зрения. А у меня в руках была ложка, верхняя часть которой в полном соответствии с законом притяжения согнулась и поплыла вниз в сторону земли — точно как тогда, в первый раз. Я продолжал сжимать пальцами ручку, но вся остальная часть… хм, как будто она уже слушалась сама себя и согнулась без всякого физического воздействия.

Впрочем, физическая сторона этого дела как раз меня меньше всего интересовала. He-физическая — вот в чем был весь фокус. Мне пока хватало ума понять, чего со мной не произошло. А вот то, что произошло, — это было по-настоящему интересно.

Я положил ложку на стойку и теперь уже взял вилку — вилка потолще будет, сказал я себе. Ну-ка посмотрим, как ты себя поведешь? И снова я несильно сжал ее между двух пальцев и почувствовал — именно почувствовал, а не что-то другое, как она пошла на изгиб. Если хотите, это единственный способ как можно более точно передать, почему она «тронулась с места», — словно я инстинктивно понимал, что все дело в моих ощущениях, а не в мысленном усилии. Как будто все предваряло именно мое ощущение, тот восторг, который бы я ощутил, если бы вилка — в полном противоречии с законами реального мира — взаправду согнулась, как травинка под каплей росы.

С каждым мигом ожидания мое нетерпение нарастало. Может, говорил я себе, есть прямая зависимость между весом этой железки и количеством энергии, которого не хватает сейчас, но хватило на ложку? В самом деле, ложка была куда легче и гнуться, соответственно, должна значительно легче, чем вилка. Тем лучше, сказал я себе, — так будет надежнее сам опыт.

Минута — никакого движения.

Но мое разочарование было недолгим.