Читаем Сад чудес и волшебная арфа онлайн бесплатно

Jeanette Lynes

THE APOTHECARY'S GARDEN

Copyright © Jeanette Lynes, 2002

© Н. Б. Буравова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Азбука», 2025 Издательство Иностранка®

Серийное оформление и оформление обложки Татьяны Гамзиной-Бахтий

Не столь уж и давно, хоть и до того, как была построена Великая железнодорожная магистраль, матушка, одаренная арфистка, известная всему Онтарио, часто устраивала импровизированные концерты, играя в большом саду за нашим домом на Пиннакл-стрит. И так сладкозвучно пела ее арфа, звеня струнами, словно колокольчиками, что песня эта манила к себе жителей городка, летним вечером выходивших на прогулку, и они шли по мощеной дорожке к нам в сад и там застывали среди осиянных фонарями деревьев, зачарованные и дивной музыкой, окутывающей пышные цветочные клумбы, и острыми, пряными ароматами, разносящимися от множества душистых грядок с целебными травами, которые в изобилии выращивал мой отец для своих аптекарских трудов. Наш сад в те ночи служил успокоительным бальзамом. Отец тоже наслаждался этими концертами, расположившись на скамейке у большого замшелого камня. Я устраивалась рядом с ним, и мы оба преисполнялись гордости.

Родителей знали и почитали в нашем Бельвиле, правда, по-иному, нежели, например, Корби, Свитов, Моуди, Нозуорти или Флинтов, а просто за талантливость: мать как даровитую музыкантшу, а отца – как выдающегося аптекаря.

Иногда они словно обменивались некоторыми чертами характера, поскольку обширные познания матери в области лекарственных растений служили неоценимым подспорьем в фармацевтическом бизнесе всей нашей семьи. Отец гордился мамой и всегда отдавал должное ее знаниям и участию. Да и люди нередко называли «аптекарями» обоих моих родителей. Мать подробно записывала всё связанное с лекарственными травами, с разными видами коры, ягод, грибов, семян и даже ползучих лиан, а также рецепты всевозможных мазей, примочек, припарок, отваров и настоек. Имелись в ее блокнотах и средства народной медицины, великодушно переданные одной сведущей местной жительницей, с которой она зналась.

Какое счастье, что мама это записывала, ведь иначе все ее знания о природных лекарствах, и особенно о рецептах их приготовления, оказались бы утеряны, когда в 1842 году пневмония – а вовсе не холера – украла ее у нас.

По сей день сад моей матери, а теперь уже мой, славится превосходными цветами и лекарственными растениями. Со временем из разговоров о некоем «утешительном оазисе на Пиннакл-стрит», словно из семенных коробочек, выросли пышные фантазии: люди утверждают, будто из зеленой беседки за нашим домом ночами до сих пор иногда слышна музыка. Некий потусторонний аспект, свойственный моему саду, теперь служит мне еще и основным источником дохода. Останавливаясь на вокзале у моей тележки с цветами и букетами, люди угощают меня воспоминаниями о том, как волшебно матушка играла на арфе в цветущем саду.

Отец после смерти матери редко заходил в сад, поэтому вся эта растительная роскошь осталась на моем попечении и сделалась для меня и радостью, и пропитанием. Я повесила на ворота табличку: «Частное владение – вход воспрещен». Так рано потеряв мать, да и позже, после несчастья, случившегося в Кобурге, я укрывалась в зеленом святилище сада, словно в шали, сотканной из цветов и мелиссы. И после того как в прошлом году скоропостижно скончался отец, а я оказалась на грани финансового краха, этот цветочный приют снова понадобился мне. Теперь же обстоятельства вынуждают стебель за стеблем рубить священное убежище, превращая его в монеты, дабы оплачивать еду и другие насущные нужды.

По мнению здешних обитателей, я могу вырастить что угодно. «Ах, эта девушка с цветами… да у нее и сухая палка зазеленеет». Как мне бы хотелось, чтобы они ограничились словом «девушка» и заморозили меня во времени. Сейчас мне двадцать восемь, и да, я хорошо разбираюсь в садоводстве. Вот только не знаю, как вырастить еще хоть кусочек жизни.

Я разорена и одинока, если не считать хромого мальчика-сироты, живущего под моей крышей. Которая к тому же еще и протекает.

Я такая легкая, что меня может унести ветром, словно пушистый шарик одуванчика. Состояние, вызванное голодом. Глядя на себя со стороны, как в стереоскоп, что я вижу?

Женщина в траурной юбке, свободно болтающейся на костлявых бедрах, толкает по дороге тележку.

На берегах залива Квинте. 1860 год

Когда Лаванда Фитч катила свою уставленную цветами тележку к железнодорожной станции, воздух наполнялся благоуханием, которого она не замечала с тех пор, как в их деревне останавливался цирк. Пахло поздним летом: соломой, сушеным клевером, птичьим кормом, перемолотой крупой, с ближайшей винокурни доносился спиртовой дух. К этим ароматам примешивались табак, помада, одеколон, щелочное мыло, нафталиновые шарики, зловоние взрослых организмов, очень давно не знавших воды. Свой шлейф запахов оставили и разношерстные существа, проносившиеся мимо и тоже направлявшиеся к поезду.

Людей по дороге шло больше обычного; кругом царила суета, кутерьма, суматоха. Должно быть, на поезде прибывает кто-то особенный, подумала Лаванда, высокопоставленный сановник или знаменитая певица, звезда театральной сцены или герой нашумевшей любовной истории. Кто-то из королевской семьи? Нет, вряд ли – принцу Уэльскому еще неделю добираться до их берегов.

Несколько дам, торопливо вышагивающих рядом с Лавандой, оживленно бормотали, но прошли мимо так быстро, что смысл их речей от нее ускользнул, унесенный хриплым дыханием, судорожно вырывавшимся из ее напряженного рта, когда она из последних сил лавировала своей тяжелой тележкой. Лаванда вовсе не завидовала их изящным шляпкам, красивым платьям. Хоть они и составляли разительный контраст ее собственному уныло-траурному наряду: темным юбке и блузке да серо-черному капору. Эти болтливые дамы оставили Лаванду далеко позади, недоумевая, почему она не слышала о знаменитой особе, которая должна прибыть на поезде.

Впрочем, удивляться тут было нечему, учитывая, что девушка почти неделю не выбиралась из своего сада и дома на Пиннакл-стрит. Она собирала травы, а затем заметно опустошила клумбы, нарезая цветы, которые собиралась продать в тот день на привокзальном рынке. И старательно избегала магазинов с их искушениями: все ее и без того скудные средства шли на суповые кости для ужинов и ленты для венков и букетов. Лаванда и так сильно задолжала Холтону и будет держаться подальше от его галантерейно-бакалейной лавки, пока не расплатится. А ведь еще и гробовщик уже больше года все ждет платы за похороны отца.

На дороге Лаванду словно захлестнули волны людского моря. Правда, в отличие от нее, многочисленное человеческое стадо не тащило с собой букетов, бутоньерок, венков и прочего груза, поэтому даже едва бредущие деревенские старики, которых время пригнуло к земле, словно буря с Онтарио – сосны, казались попрыгунчиками рядом с нею, через силу толкающей тележку, доверху заполненную цветами.

К тому же Лаванда, похоже, единственная ковыляла в высоких веллингтонах[2] на три размера больше. По крайней мере, если судить по тому, как проворно большинство проскакивало мимо, не обронив ни слова приветствия. В другие дни то джентльмены приподнимали шляпу: «Прекрасное утро для продажи букетов, мисс», то дамы окликали из открытых колясок: «Прибереги для меня самый красивый тусси-мусси![3] И только с добрым значением». Лаванда понимала, о чем речь: о крохотных букетиках, маленьких композициях из ярких цветов вперемешку с травами, перевязанных ленточками. О сердечных посланиях, зашифрованных на языке цветов. Цветы и травы говорили о многом, очаровывали, предвещали, исцеляли.

– Для вас, красавица, никаких печалей! – откликалась Лаванда. – Только радостные вести!

Но сегодня ни элегантно приподнятых шляп, ни кокетливых просьб о тусси-мусси.

Минувшей ночью шел проливной дождь. Потом налетел сильный ветер, который в мгновение ока высушил сад Лаванды. А затем накатила сильная жара. На дороге, однако, по-прежнему виднелись лужи жидкой грязи, местами покрытые рябью. По этим вязким лужам, разбрызгивая грязь в разные стороны, с трудом влачились запряженные лошадьми повозки и фургоны. Впрочем, для этой дороги грязь была обычным состоянием.

Очертя голову, вперед неслись собаки. Одна дворняга, должно быть, только что извалялась в луже, поскольку на бегу энергично отряхивалась, обрызгивая Лаванду грязью. Девушка сомневалась, что даже цветочные ароматы тележки смогут перекрыть грязный, болотный запах животного, который теперь осел на ее юбке, а следы грязи на фоне мрачной одежды были еще заметнее.

Встречать поезд люди выходили всегда. Его прибытие извечно вызывало волнение, придавая всему событию ощущение праздника. Расставленные вдоль перрона прилавки, среди которых пристраивала свою тележку и Лаванда, привносили еще и некую красочную ярмарочность, особенно приятную и смакуемую в силу их временного характера, мимолетного, как радуга. Поезд приносил запах большого мира. Из-за своей непреходящей страсти к локомотиву местные жители даже прозвали его Самсоном. Что касается вокзала, то этому поразительному зданию исполнилось уже два года, но оно не утратило свежести и волшебной притягательности, а стояло вроде даже как обновленным, словно кто-то потер лампу Аладдина, и джинн, материализовавшись из вылетевшего из нее облачка, вычистил и отполировал эти известняковые стены.

Так прекрасный вокзал и маячил вдалеке, облитый голубым светом позднего лета, словно сооружение из какого-то сна об Италии. Художники и в самом деле часто зарисовывали здание, чьи линии и симметрия ласкали взгляд. Это место было популярным среди влюбленных и записных сплетников: здесь назначали свидания, делали предложения руки и сердца, обменивались деревенскими новостями. Романтическая архитектура здания навевала желание поиграть в Италию. Но Лаванда не могла позволить себе предаваться подобным фантазиям, ведь они не помогли бы ей прокормить себя и Арло Снука, мальчика-сироту, которого она приютила.

Это была последняя летняя ярмарка, расцвет цветочной торговли. Теперь оставалось только две возможности заработать: сегодня на привокзальном рынке и в день приезда в Бельвиль принца Уэльского. После этого Лаванде пришлось бы лишь сводить концы с концами, пока не придет пора продавать хвойные рождественские венки. А после наступит самый унылый для садовода сезон – зима. Сухие, бесцветные месяцы. Она даже думать об этом боялась.

И предпочла пристально всматриваться в вокзал впереди.

Тяжелая тележка с цветами гнула ее к земле. Как же хочется есть. Живот, куда на рассвете упало одно-единственное крутое яйцо, уже крутит от голода. Курица снесла два. Второе Лаванда оставила Арло, который скитается по улицам в поисках работы и тоже отчаянно нуждается в пище. Причем работа ему подходит не всякая, а только легкая: расклеить объявления, помочь наборщику, сходить по какому-то поручению и тому подобное. Ничто требующее большого напряжения не подходило этому пятнадцатилетнему парню из-за несчастного случая на охоте, который сделал его хромым и менее крепким, чем большинство ровесников. Однако немощь не помешала росту: недавно он вымахал так, что скоро, похоже, перерастет подсолнухи в саду. Когда он уходил, девушка начинала скучать по нему. Обычно Арло вставал, как и она, на рассвете и помогал срезать цветы, собирать их в бутоньерки и букеты, перевязывать лентами, а затем аккуратно, как учила Лаванда, укладывать в тележку, чтобы не повредить нежную, хрупкую красоту. Он безропотно собирал хворост и дрова в лесу и помогал в саду. Но в последнее время его юный взор замечал, как исхудала Лаванда, а сам он и вовсе превратился в бобовый стебель. Глаза цвета горечавки[4] видели, что они оба нуждаются в большем.

Чтобы успокоить дыхание, девушка на мгновение опустила тележку. Капельку передохнуть от ковыляния в этих веллингтонах: они так велики ей, что можно споткнуться о собственные ноги. Сапоги принадлежали отцу, который был тщеславен и всегда одевался по последней моде. И хоть такая обувь с ее явно мужской принадлежностью отнюдь не украшала Лаванду, зато отлично годилась для работы на открытом воздухе. Три пары толстых шерстяных носков, которые Лаванда надела, чтобы не выпадать из сапог, помогли, но это было все равно что запихнуть в каждый половину овцы. Честно говоря, это отцу, аптекарю, нужно было выглядеть щегольски: разве можно выглядеть убого, когда предлагаешь лекарства.

Лаванда двинулась дальше, постепенно приближаясь к вокзалу. Причудливый образ овцы в ногах бодрил. Как и мысль о грузе в тележке, который должен обернуться хлебом насущным, об этих многочисленных цветах, лозах и побегах. О травах, что исцеляли и успокаивали. Тем летом условия для выращивания были великолепны. Идеальны. Шпили дельфиниума красивейшего барвинково-синего оттенка взлетали ввысь, паря на фоне голубого неба; беседку пылко обнимали розы; пышные плети плюща свисали, томно перешептываясь, словно стайки праздных дам. Восковые листочки мирта, блистая, были подобны маленьким зеркальцам, в которых Лаванда видела крохотные отражения своего лица. Папоротник разрастался густым лесом. Мальвы радостно разевали алые и розовые ротики. Исходили ароматом груши с любимого дерева матери. Даже пылкий мох дерзко и честолюбиво стлался под ноги. Бурно разрослась огуречная трава. И тысячелистник, кругом множество тысячелистника. А еще фиолетовая лаванда, ее тезка. Хотя по некоторым цветочным словарям лаванда означала осторожность и сомнения, матушка всегда утверждала, что у нее этот цветок ассоциируется со спокойствием, безмятежностью, душевным равновесием.