Читаем После войны. История Европы с 1945 года онлайн бесплатно

Впервые я решил написать эту книгу, когда делал пересадку на Вестбанхофе, главной конечной станции венской железной дороги. То был декабрь 1989 года, благоприятное время. Я только что вернулся из Праги, где драматурги и историки Гражданского форума Вацлава Гавела сносили коммунистическое полицейское государство и выбрасывали сорок лет «реализованного социализма» на свалку истории. За несколько недель до того была неожиданно разрушена Берлинская стена. И в Венгрии, и в Польше все занимались непростым вопросом о том, что же делать после коммунизма: старый, еще несколько месяцев назад всемогущий режим уходил в небытие. Коммунистическая партия Литвы провозгласила свою независимость от Советского Союза. В такси, по дороге к вокзалу, австрийское радио передавало первые репортажи о восстании против клановой диктатуры Николае Чаушеску в Румынии. Политическое землетрясение крушило застывшую топографию послевоенной Европы.

Эпоха завершилась. Родилась новая Европа: это было ясно всем. Но по мере того как старый режим отходил в прошлое, многие из укоренившихся взглядов подлежали переоценке. То, что некогда считали постоянным и даже неизбежным, стало казаться вполне временным. Противостояние во время «холодной войны», разрыв между Востоком и Западом, соревнования между «коммунизмом» и «капитализмом», отдельные и не связанные между собой истории благополучной Западной Европы и сателлитов Советского Союза на Востоке — все эти различия больше невозможно было толковать как результат идеологической необходимости или железной политической логики. Они были случайными последствиями истории — и история пыталась от них избавиться.

Будущее Европы представало в совершенно ином свете — собственно, как и ее прошлое. Во временной ретроспективе период с 1945 по 1989-й теперь казался не рассветом новой эпохи, а скорее промежуточным этапом: послевоенные годы, вынесенные за скобки; незавершенные дела конфликта, который закончился в 1945 году, но оставил по себе послесловие, длившееся пол столетия. Привычная и упорядоченная история того, что случилось в прошлом, навсегда изменилась. В тот морозный декабрь мне казалось очевидным, что историю послевоенной Европы надо переписать.

Время было благоприятное, и место тоже. Вена 1989 года была палимпсестом сложного, пересекающегося прошлого Европы. В первые годы двадцатого века Вена и была Европой: плодородным, острым, обманчивым центром культуры и цивилизации на пороге апокалипсиса. В промежутках между войнами Вена, превратившаяся из славной имперской метрополии в обнищавшую, съежившуюся столицу крошечного захудалого государства, неуклонно сползала с благодатного пути, превратившись в провинциальный форпост нацистской империи, которой большинство ее граждан с энтузиазмом присягали на верность.

После разгрома Германии Австрия попала в западный лагерь и получила статус «первой жертвы» Гитлера. Этот вдвойне незаслуженное счастливое стечение обстоятельств позволило Вене обелить свое прошлое. Австрийская столица — «западный» город, окруженный советской «восточной» Европой — приобрела новую идентичность как форпост и образец свободного мира. Для своих бывших подданных, оказавшихся в ловушке в Чехословакии, Польше, Венгрии, Румынии и Югославии, Вена означала «центральную Европу»: воображаемое сообщество космополитической цивилизованности, которое европейцы каким-то образом затеряли в течение столетия. В предсмертные годы коммунизма городу суждено было стать чем-то вроде станции пересадки, обновленным местом встреч и отъездов для восточных европейцев, бегущих на Запад, и западников, строящих мосты на Восток.

Вена в 1989 году, таким образом, была хорошим местом, откуда можно было «думать» о Европе. Австрия воплощала в себе все самодовольные атрибуты послевоенной Западной Европы: капиталистическое процветание, подкрепленное богато обеспеченным государством благосостояния; социальный мир, гарантированный благодаря рабочим местам и льготам, щедро распределяемым между всеми основными социальными группами и политическими партиями; внешняя безопасность, обеспеченная негласной защитой западного ядерного зонта, — в то время как сама Австрия оставалась «нейтральной». Между тем, за реками Лейта и Дунай, всего в нескольких километрах к востоку, лежала «другая» Европа, полная унылой нищеты и тайной полиции. Расстояние, разделявшее их, прекрасно отражалось в контрасте между напористым, энергичным Вестбанхофом Вены, откуда бизнесмены и отдыхающие садились в изящные современные экспрессы до Мюнхена, Цюриха или Парижа, и мрачным, неприветливым Зюдбанхофом: убогим, грязным, подозрительным сборищем нищих иностранцев, прибывающих грязными старыми поездами из Будапешта или Белграда.

Точно так же, как две главные железнодорожные станции города невольно признавали географический раскол Европы — одна обращена оптимистически, выгодно на запад, другая небрежно уступает восточному призванию Вены, — так и сами улицы австрийской столицы свидетельствовали о пропасти молчания, отделяющей спокойное настоящее Европы от ее дискомфортного прошлого. Внушительные, уверенные в себе здания, выстроившиеся вдоль большой Рингштрассе, напоминали о бывшем императорском призвании Вены — хотя само Кольцо казалось каким-то слишком большим и грандиозным, чтобы служить обычной артерией для пассажиров средней европейской столицы, — и город по праву гордился своими общественными зданиями и гражданскими пространствами. В самом деле, Вена очень любила вспоминать о былой славе. Но относительно более недавнего прошлого она была решительно сдержана.

А наиболее молчаливым город был о евреях, некогда населявших немало его центральных домов и сделавших большой вклад в живопись, музыку, театр, литературу, журналистику и идеи, которые воплощала Вена на пике своей славы. И жестокость, с которой венских евреев изгоняли из их домов, вывозили на восток от города и выжигали из его памяти, была ответом на вопрос, почему в нынешней Вене царила виноватая тишина. Послевоенная Вена, как и послевоенная Западная Европа, была величественным сооружением, возведенным на неописанном прошлом. Большая часть тех событий произошла на землях, подконтрольных Советскому Союзу. Именно поэтому о них так быстро забыли (на Западе) или заставили замолчать (на Востоке). После возвращения Восточной Европы прошлое было не менее недосказанным, но теперь о нем непременно надо было говорить. После 1989 года ничто — ни будущее, ни настоящее, ни тем более прошлое — не могло быть таким, как прежде.

Следовательно, решение написать историю послевоенной Европы пришло в декабре 1989 года, однако я не брался за его воплощение на протяжении многих лет. Вмешались обстоятельства. Оглядываясь назад, могу сказать, что это было к лучшему: многие вещи, которые сегодня стали немного понятнее, тогда еще были окутаны туманом. Открылись архивы. На место неизбежного беспорядка, которое сопровождает любые революционные изменения, пришла упорядоченность, и теперь можно было различить хотя бы некоторые из далекоидущих последствий переворота 1989 года. Отголоски землетрясения 1989 года еще долго давали о себе знать. Когда я в следующий раз был в Вене, город пытался обустроить десятки тысяч беженцев из соседних Хорватии и Боснии.

Три года назад Австрия оставила свою старательно выпестованную послевоенную автономию и вошла в Европейский Союз, чье появление как игрока на европейской арене стала прямым следствием восточноевропейских революций. Приехав в Вену в октябре 1999 года, я увидел, что Вестбанхоф весь обклеен плакатами в поддержку Партии свободы Йорга Хайдера. Несмотря на свое нескрываемое восхищение «славными воинами» армии нацистов, которые «выполняли свой долг» на восточном фронте, он получил на прошлогодних выборах 27% голосов, сыграв на чувстве тревоги своих соотечественников и непонимании ими тех изменений, которые претерпел их мир за последнее десятилетие. После почти полувека покоя Вена, как и остальная Европа, вновь вошла в историю.

Эта книга рассказывает историю Европы со времен Второй мировой войны, и поэтому она начинается в 1945 году. «Stunde nul», как этот год называется в Германии, или «час ноль». Но, как и все остальное в двадцатом веке, его история омрачена тридцатилетней войной, начавшейся в 1914 году, когда европейский континент начал свое сползание к катастрофе. Первая мировая война стала ужасной бойней для всех ее участников — в боях погибла половина мужского населения Сербии от 18 до 55 лет, — однако, закончилась ничем. Вопреки распространенному в то время мнению, Германия не потерпела поражения ни в войне, ни в результате послевоенного урегулирования: иначе ее восхождение к почти тотальному доминированию в Европе после каких-то 25 лет было бы сложно объяснить. На самом деле цена победы союзников была большей, чем цена поражения Германии, которая так и не выплатила долги Первой мировой войны, а значит, по ее окончании стала сравнительно сильнее, чем в 1913 году. «Немецкая проблема», возникшая в Европе со взлетом Пруссии за одно поколение до того, осталась нерешенной.

Маленькие страны, появившиеся в 1918 году после распада старых территориальных империй, были бедны, нестабильны и уязвимы. А еще — презирали своих соседей. В межвоенный период в Европе было полно государств-«ревизионистов»: Россия, Германия, Австрия, Венгрия и Болгария — все они потерпели поражение в Великой войне и ждали возможности получить территориальные компенсации. После 1918 года не произошло ни восстановления международной стабильности, ни установление баланса сил между государствами: был только перерыв из-за истощения. Военное насилие не прекратилось. Вместо этого оно превратилось в составляющую внутренней политики — националистический дискурс, расистские предубеждения, классовое противостояние и гражданскую войну. Европа в 1920-х и особенно в 1930-х годах вошла в сумеречную зону между жизнью после одной войны и грозным предчувствием другой.

Внутренние конфликты и межгосударственные противостояния в межвоенные годы усугублялись — и в определенной степени были спровоцированы — сопутствующим упадком европейской экономики. На самом деле тогдашняя экономическая ситуация в Европе претерпела тройной удар. Первая мировая война исказила рынок труда в государствах, разрушила торговлю, уничтожила целые регионы, а также привела к банкротству государств. Многие страны, прежде всего в Центральной Европе, так и не преодолели ее последствий. Тех, кому это удалось, потом снова потянуло вниз во время Великой депрессии 1930-х годов. Дефляция, банкротства предприятий и отчаянные попытки защититься от внешней конкуренции увеличенными тарифами, привели не только к невиданным до сих пор уровням безработицы и потерянных производственных ресурсов, но и к коллапсу международной торговли (в течение 1929-1936 лет торговля между Францией и Германией упала на 83%), а также мучительной международной конкуренции и склокам. После этого началась Вторая мировая война. О ее беспрецедентном влиянии на мирное население и национальные экономики государств идет речь в главе 1 этой книги.

Все эти удары вместе должны были уничтожить цивилизацию. Масштаб катастрофы, которую навлекла на себя Европа, был совершенно очевидным даже для его современников. Некоторые, как из лево-, так и из праворадикального лагеря, считали самоубийство буржуазной Европы возможностью побороться за что-то лучше. Тридцатые годы были, как сказал англо-американский поэт Оден, «низменным, нечестным десятилетием», но одновременно и временем долга и политической веры, кульминацией которого стали иллюзии и потерянные жизни гражданской войны в Испании. Тот период стал лебединой песней радикальных взглядов XIX века, вложенных теперь в насильственные идеологические практики еще более мрачных времен: «Какое невероятное влечение нового человеческого порядка чувствовалось в межвоенную эпоху, и как же обидно было оно упущено» (Артур Кестлер).

Поэтому в свете событий, предшествовавших неожиданному выздоровлению Европы после 1945 года, соблазн изобразить историю этого выздоровления в самоуспокаивающих, даже лирических тонах вполне понятен. Именно в таком ключе и написано большинство историй послевоенной Европы, а особенно напечатанные до 1989 года. Размышления европейских государственных деятелей о своих достижениях в эти десятилетия имели ту же тональность. Сам факт того, что после катаклизмов тотальной войны отдельным государствам континентальной Европы удалось выжить и возродиться; что государства не имели претензий друг к другу и постепенно распространялись институциализированные формы внутриевропейского сотрудничества; что после тридцатилетнего экономического упадка происходил устойчивый рост и «нормализация» богатства, оптимизма и мира — все это не могло не вызвать несколько преувеличенной реакции. Восстановление Европы было «чудом». «Постнациональная» Европа усвоила горький урок недавней истории. Из пепла насильственного, самоубийственного прошлого, словно Феникс, восстал миролюбивый идиллический континент.