Читаем Чужие сны онлайн бесплатно

Все, что написано далее, можно назвать только так, ибо это попытка художественного переложения нескольких более-менее связных снов, назвать которые «своими» язык не поворачивается. Они как будто подсмотрены из жизни кого-то, кто бодрствовал, пока мы здесь, на Земле, спали. Конечно же, браться за все подряд невозможно, иначе приходилось бы целыми днями заниматься записыванием всякого бреда. На бумагу попали лишь те, что производили впечатление наиболее связных. Или оказались настолько навязчивы, что их пришлось записать просто из чувства самосохранения.

Нет уверенности, что написанное здесь, даже после всех последующих — дневных — правок, произведет такое же впечатление на того, кто станет это читать, какое произвели на того, кто это пережил. Но если есть хоть малейший шанс, что со стороны рассказы покажутся связным текстом, а не жалкими попытками изложить свои ощущения от «оживших носков» (хотя, кажется, ожившие носки — вещь достаточно неприятная…), это уже будет более, чем от этих записей требовалось изначально.

Несмотря на великое искушение сопроводить каждый текст комментариями о его создании и идее, нет смысла навязывать читателю чужие ощущения. Так даже интереснее: кто-то что-то пишет, кто-то как-то понимает. И каждый в итоге окажется при своем.

Она порхала по кухне и напевала какой-то веселый мотивчик. И, осознав это, мимолетно удивилась: неужели сегодня она опять счастлива — впервые за много лет?

Мимоходом взглянула в зеркало — муж так любил, чтобы где бы он ни находился, он мог бы убедиться в своей неотразимости, а потом сын потребовал, чтобы все оставалось как есть.

При мысли о сыне она улыбнулась своему отражению. Как давно на не смотрела на себя вот так. Как давно она вообще не вспоминала о себе!

Закончив ежеутреннюю кухонную суету, она остановилась в дверях и еще раз оглядела все: посуда на полке, раковина вымыта, в холодильнике есть все, что нужно, а на плите только что закипел чайник. Все отлично, все по расписанию, все как обычно.

Секунду поколебавшись, она резко развернулась и направилась к комнате сына. Слегка стукнула в дверь и вошла. Ритуал нарушен! От этого на мгновение остановилось, а потом еще быстрее забилось сердце. Но она уже подошла к постели, села на краешек:

— Доброе утро, сынок, — он, конечно, еще и не думал подыматься с постели, лежал, томно откинувшись на подушки и устремив взгляд в потолок. На его лице ничего не отразилось, но она знала, что он сердится на нее. Пусть. Смотри, что будет дальше!

— Смотри, — на столике у кровати зеркальце. Она небрежно схватила его и села так, чтобы в нем отражались и она, и сын. — Смотри, как я сделала, — она улыбалась, глядя на его хмурое лицо. — Теперь мы с тобой так похожи!

Она сидела на его постели, смотрелась в его зеркало.

— Теперь у меня тоже светлые волосы! — ей, кажется, пришлось вылить на себя литр осветлителя, чтобы превратить темно-каштановые кудри в бесцветные и безжизненные патлы, свисающие жидкими сосульками. — И лежат так же!

Сын молчал.

— И щеки, видишь? И лоб, — чтобы скрыть румянец и придать коже нездоровый желтый оттенок, пришлось приложить массу усилий. И она до сих пор с ужасом вспоминала, что намазывала себе на лицо, чтобы ее здоровая ровная кожа покрылась пятнами и стала шелушиться.

— Мы теперь так похожи, — остальное — лишь несколько косметических штрихов. Форма носа, уголки глаз и губ, веки. — Правда славно? Теперь, каждый раз, когда я буду смотреться в зеркало, я буду думать о тебе. И стану любить тебя в два раза сильнее!

По прежнему безмолвно, с непроницаемым лицом, сын вырвался из ее объятий и, мгновенно выбравшись из-под одеяла, выскочил из комнаты. Она же осталась сидеть на кровати, с улыбкой укачивая в руках зеркало. Ты ведь так гордишься своей внешностью, сынок. Смотри, что я сделала для тебя!

На кухне задыхающийся от злобы сын остановился и сжал кулаки:

— Ты не станешь больше любить меня! Ты будешь смотреть теперь только на себя! — его взгляд упал на лежащий на столе нож. — Подожди, мама, не убегай! — пробормотал он, протягивая руку.

— Что ты, сынок, куда же я побегу от тебя, — с улыбкой прошептала в комнате мать.

Сегодня многие спрашивают, что подтолкнуло меня к столь глубокому изучению темы души, жизни и Смерти, ставшему причиной многих коренных изменений современного нам мира. Должна заметить, что это не такой простой вопрос, как кажется иногда задающим его, но не столь сложный, как показалось мне поначалу, когда я первый раз попыталась обстоятельно на него ответить.

Начинался этот экскурс в темы, непривычные и, признаться, неприятные для существа, подобного мне, достаточно легкомысленно, и тогда ни я, ни приглашенная мной для небольшой консультации и поддержки Кристи Сташефска, не могли предполагать, чем он для нас закончится. Некоторые необоснованно обвиняют меня в том, что я стараюсь «присвоить себе все лавры», преуменьшая ее роль в общей нашей работе. Это тем более несправедливо, что госпожа Сташефска — к великому моему огорчению, недавно почившая в почетном для человека возрасте девяноста трех лет (до конца сохранив, должна заметить, свой острый ум и необычное чувство юмора, не изменявшие ей никогда!) — все время, что мы были знакомы, оставалась моей хорошей подругой, и я никогда не пропускала случая отдать должное ее трудолюбию и, главное, художественному вкусу.

Переоценить ее вклад довольно сложно, потому как, — как замечают многие, — во многом благодаря именно ее литературным талантам, наше исследование стало столь популярно: привычная мне основательность могла быть лишь хорошим фундаментом, который никогда не стал бы тем прекрасным построением, что вы знаете под вынесенным в заголовок названием.

Итак, после многочисленных просьб и под некоторым давлением со стороны моих издателей, я решилась все-таки опубликовать данный краткий очерк, который всем, не знакомым с ситуацией в целом, может показаться лишь занимательной историйкой. Им я могу лишь предложить для начала ознакомиться с нашей работой — несмотря на пугающий объем, она, по отзывам понимающих людей, является «как минимум — приятным чтением». Для тех же, кто уже знаком с основным текстом, этот рассказ может быть чем-то вроде предисловия или заметки от автора.

Чтобы избежать новых обвинений в неблагодарности, сразу замечу, что приведенный текст — серьезно обработанный самой госпожой Сташефска отрывок изложенных мною в устной беседе воспоминаний и, несмотря на то, что речь ведется как будто от моего лица, может считаться целиком ее произведением.

Идея попросить совета у Кристи пришла мне в голову далеко не сразу. Конечно, она, как живой человек, гораздо больше моего понимает в искусстве. К тому же она — редактор и писатель. Но не думаю, что именно эти соображения заставили меня в трудную минуту поднять трубку и набрать ее номер.

В заведении, где мы всегда назначали наши встречи, мне пришлось вдумчиво изучить меню и позволить первым полутора часам пройти так, как будто мы просто пришли пообедать вместе — от нечего делать. Как ни грызли меня сомнения, лекцию Крис о поведении в человеческом обществе я помнила отлично, и вовсе не желала выслушивать все эти ехидные замечания снова! Наконец, кое-как посвятив ее в суть проблемы, я демонстративно поместила предмет своих тревог — тоненькую книжечку в шестнадцатую долю листа — на середину стола и задала мучивший меня вопрос:

— Кто надоумил их обратиться ко мне?!

— Ну… Не хотелось напоминать, но ты — самое известное умертвие в городе. Возможно — в стране. В мире? — пожала плечами Кристи.

Я поморщилась, но уже лишь по привычке; ее прямолинейность может покоробить поначалу, но меня вообще трудно ранить.

— Это просто чудесно, но вовсе не означает, что я разбираюсь в стихах! — я в некотором раздражении пощелкала когтем по обложке книжки.

Кристи расхохоталась:

— Ведь ты так здорово управилась с тем занудой!

Вспомнив тот ужасный прием всех «сливок» литературного общества, и я невольно усмехнулась. Это было очень привилегированное собрание почтенных снобов, посчитавших для пущего блеска необходимым пригласить кого-нибудь из… нечеловеческой элиты. Считая нас по определению не разбирающимися в искусстве, они забыли о другом нашем свойстве: всегда говорить правду.

— Но у него действительно поганые стихи!

Кристи уже просто рыдала:

— Да, видимо, они достаточно плохи… Даже нежить это поняла!

Залпом допив свое молоко (Несмотря на хорошие со мной отношения, она не рискнула бы оказаться единственным — нетрезвым — человеком в баре для нежити! «Не дразни гул'eй», — так она всегда говорит), моя собеседница подуспокоилась:

— Ты тогда оказалась просто спасением: когда такая толпа стоит и все больше и больше пыжится, лишь бы не показаться дураками — я думала, они лопнут!

— И только этот… «творец», как петух, среди зала! — припомнила я, пригубляя… ох, вам лучше не знать, что!

— Аха. А тут ты, — она снова смеялась, радостно и беззаботно, как будто ее жизнь будет длиться вечно. Может, именно из-за этого смеха я тогда прервала свою охоту, — Крис, надеюсь, никогда не узнает, какова была ее роль! — и она стала миом единственным другом-человеком. И единственным другом вообще, ибо в мире за смертью правят уже совсем другие… чувства.

— Так что со стихами? — вернулась, наконец, Кристи к первоначальной теме. Я в нерешительности снова пробежала пальцами по обложке.

— Ну, судя по тому, что я успела прочесть, они ужасны.

— Тогда так автору и скажи! — Кристи как всегда безапелляционна. Но для меня сейчас все не так просто. Крис заметила мое замешательство — каким-то образом она научилась угадывать мое состояние, порой непонятное мне самой, с полвзгляда.

— Это кто-то из Клана? Кто-то особенный?

Особенный? Видимо, для меня в этом и впрямь есть что-то особенное.

Тяжело вздохнув, я провела когтем по краю стакана. Давно мне не приходилось испытывать подобных чувств. Давно? Нет, никогда еще я не ощущала себя столь неуверенной и подавленной — никогда в моем новом… состоянии.

— Ей было шестнадцать лет. То есть, исполнилось бы через пару месяцев, если бы она не умерла парой месяцев раньше. Самоубийца, — мне не нужно было смотреть, чтобы понять настроение собеседника, но я подняла глаза на Кристи. Наверное, сейчас мне нужно было ее… понимание? Сочувствие? Поддержка? Я действительно чувствовала себя странно!

— Худющая, бледная. Остренькое маленькое лицо, круги вокруг глаз почти черные. Еще совсем свежая, даже не начала формироваться — ни когтей, ни клыков, кожа еще мертвая, немного серая и в росе… А глаза как у испуганной мышки, огромные, из-за синяков вовсе на пол-лица. И привел ее такой же… Постарше, может, месяца на три, уже почти в форме. Через пару лет войдет в силу — должен выйти неплохой вампирчик, возможно, даже войдет в Клан. Если у него будет эта пара лет…

Кристи покачала головой:

— В твоем мире трудная жизнь…

— Если бы она не была такой, вы, — я довольно резко ткнула в ее сторону пальцем, — люди, давно бы вымерли!

Она тут же отмахнулась от меня:

— Ладно, больше не буду. Так что с ней, с твоим юным умертвием? И не размахивай больше руками — посетители за ближайшими столиками уже нервничают, — да, видимо, я и впрямь не в себе из-за этой девочки.

— Может, ты видишь в ней что-то от себя? — видимо, мои мысли как-то просочились наружу… — Хочешь уберечь ее от каких-то ошибок, которые совершила когда-то сама?

— Нет. У нас, если после очередного шага ты остался жив, значит это не ошибка. Каждый идет свой дорогой или сдается и остается на месте. Становится зомби или чем похуже.

— Во Тьме нет путей, я помню, — Крис явно загрустила, и через ее грусть стала проступать тревога. Как я была удивлена когда-то, когда поняла, что это беспокойство не о себе, а… обо мне! Звучит, наверное, забавно, но мне от этого становится почему-то жутковато.

— У нас нет ничего общего. И мне не от чего ее ограждать. Она стала одной из нас не по собственной воле, а по недомыслию, — Крис с сомнением хмыкнула, но я не дала ей сбить меня опять. — И она никогда не достигнет большой силы. И больших неприятностей. Тихо оттлеет и тихо уйдет — ни великих свершений, ни ужасных грехов.

Крис смотрела на меня с сомнением и как будто с жалостью. Опять!

— Ты хочешь презирать ее. Ты знаешь, что должна ее презирать, как презираешь неразумную тварь, по глупости наносящую вред себе и другим. Но ты почему-то не можешь найти в себе силы, чтобы оттолкнуть ее и уйти безразличной, — она покачала головой так, как только она умеет — так, что я почувствовала себя почти несчастной. — Сначала тебе нужно разобраться в себе: что именно так тянет тебя к ней?

Она права, я отлично это знала. Кажется, эта смертная могла бы зарабатывать на психоанализе нежити, если бы не было очень высокого риска того, что ее съест первый же клиент.

Я честно постаралась заглянуть в себя, но когда пялишься на стену в абсолютно темной комнате, все равно ничего, кроме искр перед глазами, не углядишь. Если ты человек, по крайней мере. Мои же духовные глаза были хуже простых человеческих: у мертвых нет души.

— Ладно, — привела через какое-то время меня в чувство Крис. — У меня не было цели погружать тебя во второй летаргический сон: все равно уже ничего путного не вылупится, — именно эта ее периодическая наглость, совершенно не вяжущаяся с ее реальной уязвимостью, отрезвляет меня лучше всего каждый раз, как она своими размышлениями повергает меня в ступор. — Так что там стихи?

Я задумчиво покрутила в руках позабытую среди разговора книжицу:

— Ну, они, что называется, никакие. Набор слов, часто даже не связанных рифмой. Может, правда, это какое-то новое течение, но…

— Прочитай, — предложила Кристи. Я наугад сунула коготь между страниц и пробежала глазами первые строчки.