Читаем Все схвачено онлайн бесплатно

Знал бы, где упасть, соломки подстелил бы. Иначе: не пошел бы в Службу, прикинулся бы хворым, остался бы дома. Но – не торкнуло. И начался день…

А ведь все у него было и всего было с верхом.

Как в сказке: и зелья – рекой, и снеди – от пуза, и сластей – до оскомины, и бабла – немерено, и жена – умница, которая сама по себе – в первачах.

А вот жизни – жизни-то как раз и не было.

То есть жизнь имела место, конечно, но кто здравый мог бы назвать жизнью эту беспрерывную смену дня и ночи, времен года, умеренного до сильного на сильный до порывистого, смену, или, точнее, беспрерывную череду людей, теней, образов любимых, а чаще нелюбимых, да никаких – чаще, ибо глаз давно замылился и не различал лиц, а только – функции запоминал. Зато – четко, зато – без промашки. Профессия. Иначе – образ мышления и, как следствие, жизни.

Если это все-таки считать жизнью.

В принципе Легат так и считал.

Был ли он счастлив? Да, был.

По-своему, как и любой человек на свете. Только по-своему: по своему разумению, по своим ощущениям, по своей совести. Он верил разумению, ощущениям и совести, и никогда не спорил с ними, ему хватало спорных для него сомнений или, точнее, дискомфорта в Службе, ежедневного, включая субботы и порой воскресенья.

Но вот ведь штука: не мешал ему жить этот дискомфорт, а даже помогал, стимулировал на толковые поступки и действия. А они, в свою очередь, рождали комфортное состояние Легату, состояния духа или души, разница в терминах несущественна. Или иначе – рождали и хранили после некий душевный баланс, без коего Легат не смог бы сохранить себя в тех странных условиях, какие, если честно, он сам себе придумывал и творил.

И был счастлив, и сомнений на свой счет не имел.

Род мазохизма.

Но мазохист вообще-то на отсутствие счастья не жалуется. У каждого мазохиста оно – свое, собственное, вынянченное, взращенное и, как результат, лелеемое.

Вот и нынче ехал он поутру к себе в Службу – к половине десятого. Не слишком рано и вовсе не поздно. Сидел на заднем сиденье персонального авто, глядел в окно и видел на зимней улице тех, ради кого он не щадил себя и других обок него вот уже четвертый год. И плюс: ради кого не щадили – себя, и Легата, и других обок них – старшие его товарищи, которые в этот час тоже ехали в Службу.

Старшие – по служебной лестнице, так точнее, поскольку по возрасту Легат был старше многих из них лет эдак на десять, а некоторых – и больше. За полтинник ему забежало, но еще до следующей круглой даты время оставалось.

Честно говоря, Легату плевать было на возраст – не только свой, но и любого, с кем он общался. Он сам не чувствовал своих пяти с лихом десятков, ни физически не чувствовал, ни ментально, и никогда не мерил по возрасту тех, с кем имел дело, а мерил по интеллекту, по жизненному драйву, по отношению к окружающей действительности и к себе самому и своему делу.

Возраст – понятие эфемерное, считал он. На сколько ты себя чуешь, столько тебе и есть. Уже десятка два лет Легат чуял себя на тридцать с небольшим хвостиком и стареть не хотел.

Он, бывало, встречал своих ровесников – коллег по прежним сферам его многофазной деятельности: по журналистике, по писательству, например, или даже по вузу, – встречал и расстраивался: старыми они были. Ну вот хоть обсмотрись – старыми!

И внешне: морщины там, пузо, одышка (это – о мужиках, о женщинах – и сказать страшновато), и ментально: бессмысленно мощно держало их прошлое, бессмысленно много и хорошо они о нем помнили, цеплялись, как за палочку-выручалочку, за дурацкие свои воспоминания, за тупое «а помнишь?».

А Легат не помнил!

Память Легата, похоже, всегда была избирательна, он даже из счастливого своего детства помнил бесстыдно мало и фрагментарно: что хотелось, то и осталось, а лишний скарб – он и есть лишний. А эти, ровеснички, тащили вес воспоминаний ну прямо неподъемный, тащили и обижались на Легата, когда он, вдруг и легко встреченный, так же вдруг и легко исчезал с их пути.

Бог их обидел, Он им и судья!

И впрямь, что ему до их обид, когда реально молодые коллеги и даже немногие начальники держали Легата если уж и не за ровесника, ну так за чуть более старшего коллегу, общались с ним вровень и легко, быстро переходили на «ты». Потому и работалось толково. Командой.

Которая, повторим, не щадила себя ради Дела. Именно так: с заглавной.

Есть хорошее английское (а теперь уже и русское) слово «драйв». Как существительное его можно буквально перевести на русский так, например: «езда», «прогулка» (to go for a drive – учинить прогулку), а можно и так: «преследование», «стимул», «гонка», даже «атака»! Как глагол – от примитивного «ехать-рулить» до яростных «гнать» (to drive into a corner – загнать в угол!), «вколачивать» (to drive a nail home – вколотить гвоздь по шляпку!), прокладывать, внедрять в башку кому надо то, что надо.

Очень вольные параллели, конечно, но без драйва – как его ни объясни! – Легат жизни своей не представлял. Даже в длинной журналистско-писательской своей биографии – задолго до легко принятой им эпохи вольного и щедрого бизнеса! – он уже понял и помнил, что «to drive a pen» (буквально: «гонять перышко») обозначает, собственно, суть его тогдашней профессии.

Впрочем, он ее не потерял. Хранил в целости.

Короче, он всегда любил ловить драйв в своем деле – любом, которое занимало его на очередном этапе жизненной гонки. И ему это всегда удавалось.

Как и ныне.

Но ныне драйв был особый.

Вот эти люди – за окном его авто – вернее, толковое обустройство жизни этих людей и было целью Команды, членом коей являлся Легат. Или, точнее, жизни Страны, а значит, и людей в ней. Хорошей жизни, разумеется. Или, опять точнее, толковой. Ну и счастливой. Насколько это вообще возможно.

Легату нравилось работать в Команде, в меру искренне верившей, что – возможно. А почему бы и не верить, если Служба, которая объединила Команду (точней – вобрала ее в себя…), для того и существовала? Можно и нужно верить, потому что Дело с заглавной сложено из множества дел с прописной, а Путь, соответственно, и далек, и долог.

Как в старой песне.

И как в той же песне: нельзя повернуть назад…

А что до меры?..

Так это понятие вольготно растяжимое: у каждого – своя мера…

Конечно, возрастной бонус позволял Легату быть большим циником или большим реалистом (по сути – синонимы), нежели его коллеги по Команде. Он служил вполне крутым Начальником в Службе – не из самых-самых, конечно, но все же от него зависело много чего в ее работе. И в жизни людей за окном.

Так он считал.

Невозможно что-либо в жизни создавать без веры в правоту и нужность создаваемого, даже будучи циником и реалистом. И не надо вопить, что цинизм тормозит дело. Чушь! Он как раз отлично смазывает веру, как машинное масло какой-нибудь цилиндр или поршень, придает ей, вере, четкость и плавность движения.

Куда? К цели, естественно.

А люди все шли, втюхивались в троллейбусы, ныряли и выныривали из метро. Легат смотрел на них отстраненно и, коли уж совсем точно, остраненно — от слова «странно», и думал: странно живем.

Странно мыслим, странно претворяем мысли в подобие дел, да и дела наши странные не всякому доступны – раз, и понятны – два. А три, четыре, пять – это к зайчику, который гуляет, поскольку авто свернуло направо у метро, оставив по леву руку пусто место от снесенного революционной толпой памятника Доброму Человеку – Другу Детей, и тормознуло у второго подъезда Большого Дома на, естественно, Большой Площади. Легат легко вынырнул из авто, стремительно перешел хорошо очищенный от снега тротуар и нырнул в (сперва вынырнул из, а после нырнул в, логично) подъезд № 2, где предъявил военному человеку прапорщику кожаную серьезную ксиву.

Пустили вежливо.

Лифт, коридоры, переходы – не заморачиваемся. Сразу подойдем к кабинету.

Сначала – приемная для настырных или нужных посетителей, казенно холодная комната с секретаршей (pardon! – помощницей, референтшей, телефонной ответчицей, первым голосом Легата), из приемной – хорошая толстая дверь, обитая кожзаменителем, из коей попадаешь в темный шкаф, то есть тамбур по-простому, а там дверь дубовая, не обитая, за которой – кабинет Легата.

Но к черту подробности – это для торопыг. Поглядим наскоро окрест.

Стена непрерывных окон – слева, непрерывных шкафов с папками, маркированными цифрами от единицы и далее (по прочтении сжечь!), – справа, посреди – аэродромнодлинный стол для переговоров, совещаний, приемов etc., пустынный с утра.

Далее, у торцевой стены, – второй стол, весьма серьезный, письменный, со всеми положенными такому столу аксессуарами типа календарь перекидной, типа чернильный прибор бронзовый, типа стопа неотложных бумаг – налево, типа – настольная лампа в стиле персонально вычеркнутого из истории покойного Диктатора, но живого в канцелярских милых мелочах, еще правее – приставной стол с шеренгой спецтелефонов цвета искусственного слона, за коими в серебряной рамке – портрет самодостаточной жены, смеющейся с фотки надо всем перечисленным. Ну, и начальственное малокомфортное кресло за столом. И два гостевых – перед, а между ними – приставной столик, где гость или максимум два гостя могут разложить принесенные с собой своды жалоб и предложений. Больше двух гостей – это за большой стол. Типа: два человека – интимная беседа, три – уже совещание… Да, главное! Позади кресла со стены, с большой цветной фотки одиноко и укоризненно смотрел на все окружающее Верховный – обязательный ритуальный атрибут кабинета начальника любого ранга – от Главы Службы до ее рядовых необученных. Впрочем, сей невинный фото-культ личности Верховного мгновенной эпидемией распространился по родной стране, ее граждане от века любили любить царей. Легат вынул из портфеля альбом-ежедневник и раскрыл на означенном дне. Итак – что имело место и время в дне нынешнем, что подсказывал ежедневник?

11.00 – встреча с супер-дупер певицей Осой. Будет просить денег, двух мнений не ищи – денег нет.

11.30 – встреча с лидером молодежного движения «Сыны Отечества» Пти Клинчем. Тоже будет просить денег и еще – разрешения на воскресный марш Сынов по набережной Городской Реки в честь Дня Невинно Павших. Наверняка потребует, чтобы Легат не давал такого же разрешения движению «Дети Галактики», что согласовано с Прямым Начальником Легата или, далее – Командиром. Но если и так, что с того? Лидер – прямой ставленник Командира, а «Сыны» – его изобретение, ставшее любимой игрушкой, отданной на заклание Лидеру. Пока, надо отметить, игрушка жива и толково работает. Так что Легат разрешение даст и позвонит Городскому Голове, чтоб «Детей» попрессовали.

Но – не до смерти, а так. Чтоб знали.

12.00 – встреча с рабочей группой по празднованию Дня Невинно Павших. Вообще-то там все на мази, но перепроверить в сотый раз – норма для Службы. А также в сто десятый и сто пятидесятый: полезного много не бывает.

13.00 – совещание у Командира в Крепости, то есть у вышеназванного Прямого Начальника Легата, а по сути – третьего человека в Службе, заместителя ее Главы.