Читаем Кровная родня онлайн бесплатно

— Потеря времени, сэр. Она не придет.

— Вы так уверены, Питерс?

— Говорят, она выходила из дома всего лишь один раз после суда.

Тревисс запечатал конверт и протянул его молодому человеку.

— Она придет, Питерс, когда ознакомится с тем, что я здесь написал. Вручите это послание лично мисс Фрейл из рук в руки и дождитесь ответа.

Обожая вкус тайны, Тревисс не стал открывать своему молодому помощнику и другу точное содержание приглашения; когда Питерс вернулся, явно потрясенный результатом, чтобы объявить ему, что мисс Фрейл будет рада встретиться с ним за завтраком в будущий четверг, он так и не удовлетворил любопытства друга, бросив лишь свою привычную фразу: «Вы знаете мои методы, Питерс. Воплощайте их в жизнь». После чего, продолжая изображать своего любимого литературного идола, принялся раскуривать трубку с любимым табаком, а затем откинулся на спинку кресла и стал размышлять над некоторыми не самыми сенсационными, но наиболее загадочными аспектами дела миссис Тельмы Чивертон.

Для человека, чьим хобби была разгадка преступлений, с виду совершенно неразрешимых, Тревисс проявлял удивительное отвращение к функционированию тщательно смазанной судебной машины, если она занималась преступлениями. Если он и читал с нескрываемым интересом газетные отчеты о судебных заседаниях, даже поминутные рассказы об этих процессах, он до отвращения не любил присутствовать на них; бесконечные перекрестные допросы свидетелей невероятно раздражали его, как ему были и скучны бесчисленные возражения и аргументы, на его взгляд, совершенно бессмысленные, но которые так обожали адвокаты и прокуроры. А потому до того, как Питерс не съездил за ней в четверг, он никогда не видел Лиззи Фрейл. Когда она вылезла из машины, он не заметил в ее внешности ничего такого, чтобы напоминало ему о жалких фотографиях, опубликованных на первых страницах газет во время процесса.

Хотя она и выбрала для визита летнее платье, столь же тусклое, как и те, что были на ней в суде — быть может, оно и было тем же платьем, — она, похоже, решила внести какую-то нотку вызывающей эйфории, упоения победой и свободой, водрузив на голову воздушную розовую шляпку, украшенную белыми веточками.

Тревисс ждал ее в саду; когда она шла по центральной аллее в сопровождении Питерса, он увидел, как она вдруг замерла на полпути и радостно воскликнула:

— Какой божественный запах! Обожаю розы!

Тревисс двинулся ей навстречу, учтиво поздоровался, потом подвел ее к каменной скамье рядом с огромной клумбой левкоев и роз.

— Когда я была молода, ужасно молода, я не переставая писала груды отвратительных стихов, — разом выпалила она, поднимая лицо и подставляя его солнечным лучам. — К счастью, я помню лишь один из них. О лилиях, которые я люблю столь же глубоко. «Их аромат земной или небесный?» Мне казалось, что эта строка дышит счастьем… А, быть может, я попросту заимствовала ее у Кристины Россетти. Вы не находите, что это немного напоминает Кристину Россетти?

— «Когда я умру, о любовь моя, Не пой ты мне печальных песен». Это все, что я помню из Кристины Россетти, — признался Тревисс.

— Честно говоря, это все, что стоит запомнить.

Питерс исчез в глубинах дома, чтобы закончить подготовку к завтраку, пока Тревисс и Лиззи Фрейл болтали о том и о сем, без всякой спешки, как два незнакомых человека, встретившихся по счастливой случайности; постепенно, медленно, но неотвратимо он начал сожалеть о своем внезапном озарении — устроить ей ловушку, пригласив на завтрак. Он был близок к мысли, что проявит жестокий и неприятный эгоизм, вызвав у нее болезненные переживания, поскольку он обязательно дойдет до обвинений, если сможет их сформулировать. На мгновение ему захотелось оставить все, как есть, просто угостив ее завтраком, а потом вручить букет роз и с миром отпустить в ее мрачный бесформенный замок, где она жила до своего ареста и куда вернулась после того, как ее оправдали. Он решил избегать любого намека на скрытую причину своего приглашения, дав ей возможность самой вести нить разговора. Если она сделает вид, что поверила в его приглашение, сделанное только из джентльменства и безобидного любопытства, тем хуже — он поведет свою партию.

И все же не без некоторого облегчения он, после долгого обмена пустыми фразами, увидел, что она обратила к нему лицо и сказала:

— Вы передали мне ваше приглашение в столь странных и загадочных выражениях, мистер Тревисс, что я не смогла отказаться. Вы знаете, я впервые выбралась в свет.

— Должен признать, что питаю слабость к загадкам. Но признаю, что это не дает мне права подвергать испытаниям других.

Скрытое большими дымчатыми очками, лицо Лиззи Фрейл выражало лишь полную безмятежность. Тревисс считал, что ей было около пятидесяти, хотя она выглядела более молодой.

— «Прошу вас прочесть стих 15 из Главы IV Книги Бытия (она цитировала его послание) и прийти ко мне на завтрак семнадцатого числа». По меньшей мере, интригующая записка.

— Полагаю, вы ознакомились с указанным стихом?

— Конечно.

— И он для вас ничего не значит?

— Ничего, кроме явного значения. Миссис Поттс прочла его. Он ей также ничего не говорит.

— Думаю, это ваша гувернантка?

— И моя подруга. Она сказала, что я должна быть готова к получению подобных посланий; оправдание суда, увы, не делает меня менее виновной в глазах публики. Она посоветовала мне не обращать внимания на вашу записку.

— А почему вы обратили внимание?

— Я уже сказала. Я была заинтригована. И к тому же много слышала о вас.

— О моей репутации, вовсе не надуманной, любителя загадок?

— Криминальных загадок, таинственных убийств, — уточнила она со спокойной откровенностью. — И я ничем не рискую, посетив вас. Я знаю все, что надо знать о последствиях вынесенного вердикта и возможности подвергнуть его сомнению.

И тогда Тревисс согласился с неизбежностью — он должен был дойти до конца.

— Расскажите мне немного о миссис Чивертон.

— Так ли это необходимо? Вы сами знаете, что мнение бедной родственницы о своей благодетельнице может быть лишь заинтересованным.

— Из того, что открылось на процессе, она вовсе не выглядела вашей благодетельницей. Скажите откровенно, вы ее ненавидели?

— Далеко не сразу. Вначале она мне просто не нравилась. Я ощущала к ней антипатию, какое-то предубеждение по причине того, кем она была; ибо она была тщеславной, пустой, глупой и бессердечной. Таких людей нельзя ненавидеть; их просто презирают.

— Мистер Чивертон был таким же?

— О нет. Дядюшка Чарлз был просто равнодушен; он попросту меня не замечал, но только из-за того, что был занят своими делами и не имел времени заботиться о других. Дела поглощали его полностью. И он вовсе не придавал особого значения своему богатству. Его интересовал лишь процесс его добывания. К тому же он обладал зачаточным чувством семейной ответственности. Он принял меня под свою крышу, когда я была ребенком, не из-за привязанности ко мне, а из-за того, что я была членом семьи. Его жена была не столь нейтральна по отношению ко мне, далеко не так. Она могла быть исключительно жестокой и недоброжелательной. Да, на суде я могла бы рассказать о ней много дурного и неприятного, но мой адвокат разубедил меня. Он не хотел, чтобы у суда сложилось впечатление, что я питала смертельную ненависть к старой даме.

— А почему она испытывала антипатию к вам?

— Я не говорила об антипатии… Я сказала бы скорее злость и зависть. Как человеческое существо, она была совершенно глупа и абсолютно лишена способностей и знала это. Несмотря на свое богатство и свои привилегии, эта женщина не имела никакой ценности и была неспособна на какие-либо поступки. Если бы она, к несчастью, потеряла все деньги, то оказалась бы полностью обезоруженной. Со мной все иначе. Я заставила себя учиться, добывать знания, чтобы быть способной в крайнем случае прокормить себя. Мысль о том, что я не нуждалась в ней, была для нее невыносимой. После смерти дядюшки Чарлза я решила уйти. Она даже не захотела об этом слышать. Она умоляла меня остаться, проливая наигранные слезы в своем обычном стиле избалованного дитяти. Тогда у нее и случился первый сердечный приступ. Обо всем этом много говорилось на процессе. Вам не скучно заново выслушивать все это?

— Я слышу это из ваших уст. А это совсем другое дело.

Он не стал просить ее вспоминать о годах, проведенных в этом лишенном привлекательности замке, хотя тот и выглядел зажиточным. Он догадывался, какими они были — старуха с возрастом становилась все более раздражительной, желчной и скупой, все более требовательной и с извращенным эгоизмом вживалась в свою роль полуинвалида.

— Если я правильно понял, она написала завещание, по которому все оставляла вам и завещала некоторые деньги двум слугам.

— Да. И обвинение извлекло из этого все возможное; они пытались внушить, что я шантажом вынудила ее сделать такое завещание, ибо угрожала покинуть ее. Но, как я объяснила, все произошло не совсем так. Конечно, она сделала такое завещание, дав мне приманку и побуждая остаться. Но поскольку я упорствовала в своем желании уйти, она заявила, что я могу забрать Поттс и Бенсона с собой, поскольку в этом случае она запрет замок и удалится в приют для престарелых. Но миссис Поттс и Бенсон очень дороги мне и далеко не молоды. В конце концов я осталась.

— А когда миссис Чивертон обратилась к Джеральду Хопкинсу?

— Почти сразу после второго приступа. Она знала, что ей осталось недолго жить. Характер у нее стал откровенно отвратительным. И тогда она принялась по любому поводу говорить о кровном родстве. Это стало настоящей манией. Она не переставала твердить, что несправедливо оставлять все свое добро тому, кто не одной крови с ней, не одного происхождения, в общем, не состоит в кровном родстве.

— Но кровных родственников она не имела.

— Миссис Чивертон потребовала нотариуса нанять мистера Хопкинса, которому поручили основательно потрясти генеалогическое древо семейства.

Тревисс был очарован; такой искренний и немного хулиганистый способ представлять дело развлекал его. Она ему нравилась, эта малышка мисс Лиззи, и он надеялся, что сможет избежать финальной схватки с ней. К дьяволу тщеславие и удовлетворенность сыщика! Пусть бедняга сохранит свои секреты в тайне, если таково было ее желание.

— И родственник объявился, — ввернул он.

— Фрукт с гнильцой — и я еще снисходительна. Мистер Хопкинс заявил, что отыскал паршивую овцу в семейном стаде, дезертира Континентальной армии, который сменил имя, но чьи предки были отдаленными родственниками тетушки Тельмы. Удаленными, но все же кровными. Мистер Хопкинс продемонстрировал свою новоорлеанскую находку, этого Шервуда, уверяя, что тот и был желаемым объектом.

Тревиссу все это было безумно интересно.

— На процессе вы не отрицали обоснованности такого утверждения. Или меня плохо информировали?

— Нет. Я не могла противопоставить этому ничего основательного, не могла ни на что опереться, кроме как на инстинкт. Я очень доверяю своему инстинкту, мистер Тревисс; для меня это амулет. С самого начала я предчувствовала столкновение между мистером Хопкинсом и этим Шервудом. Сейчас, конечно, все это лишено смысла. Он вернулся в свою неведомую берлогу.

— Похоже, миссис Чивертон не разделяла ваших сомнений.

— Я не очень в этом уверена. Кстати, я думаю, посещали ее сомнения или нет, но она бы не изменила своего мнения просто из дьявольского удовольствия трясти эту куклу у нас под носом.

— Но перед тем, как приступить к делу и изменить завещание в пользу куклы, она была убита.

Произнося эти слова, Тревисс думал о том, что Лиззи Фрейл была совершенно замечательной женщиной. Он ожидал найти ее подозрительной, недоверчивой, готовой защищаться любыми средствами, но она была совершенно иной. Он полагал, что она сделает ставку на его чувствительность, постарается вызвать в нем снисхождение или сострадание, получив в ответ лишь презрение; поступив по-другому, она завоевала его восхищение.

— Да, — вздохнула она. — И в этом, видите ли, заключена великая ирония судьбы, ее мрачно-комическая сторона.

— Вы хотите сказать о ее бесполезных предосторожностях, о невероятных мерах безопасности?

Мисс Фрейл кивнула.

— Она всегда была боязливой, как дитя. Боялась пустяков, даже собственной тени. Но после смерти дядюшки Чарлза ее страх и подозрительность стали попросту болезненными. Отсюда ее маниакальные заботы о безопасности. На всех дверях по два замка, внешний и внутренний. Жилец комнаты имел один ключ, второй хранился у Бенсона. Если бы там приключился пожар, думаю, мы заживо сгорели бы в своих кроватях. Надо сказать, что была налажена идеальная внутренняя связь по телефону. Если что-то случалось ночью, всегда можно было вызвать Бенсона. Каждый вечер в одиннадцать часов повторялась одна и та же церемония. Моя тетушка запиралась в своих апартаментах изнутри. Бенсон закрывал ее своим ключом снаружи. И оба замка были раздельными.

— Вы жили в апартаментах миссис Чивертон?

— Последний год. Если она в чем-то нуждалась, то могла в любой момент разбудить меня ночью. И хотелось бы сказать, что она не лишала себя этого удовольствия!

— Если не ошибаюсь, она занимала большую комнату, которая имела ванную и маленькую комнатку, служившую гардеробом, которая сообщалась с вашей спальней. И эти апартаменты были закрыты на ключ одновременно Бенсоном и миссис Чивертон в ночь, когда она умерла.

— Совершенно верно. Я была единственным человеком, который в эту ночь мог после одиннадцати часов иметь к ней доступ.

Она произнесла эти слова не без вызова, с бравадой, но с тайной радостью и, быть может, с хитринкой, словно мило подбрасывала ему «улику», дабы подвергнуть испытанию его дедуктивные способности.

— А теперь, попрошу вас, не могли бы вы рассказать, что произошло в то утро?

Она откинулась на спинку, чуть запрокинула голову, подставив лицо солнцу.

— В то утро я проснулась в привычный час, хотя нет, чуть позже обычного, ибо ежедневно меня будила тетушка Тельма. Она ужасно боялась ночи, темноты и всегда с облегчением встречала восход солнца. В то утро она меня не разбудила. Я немного полежала, чуть-чуть заинтригованная, чуть-чуть обеспокоенная, ожидая с минуты на минуту услышать ее плаксивый нетерпеливый голос, требующий моего присутствия. Однако молчание это показалось мне необычным, а после некоторого времени и устрашающим. Я вдруг решила позвать ее — голос мой прозвучал громко и с тревогой, меня вдруг охватили дурные предчувствия. Ответа не последовало. Я встала и пошла к ее спальне. На пороге остановилась и прислушалась, пытаясь убедить себя, что слышу ее дыхание. Тщетно, я ничего не слышала. Я приблизилась к кровати и наклонилась. Но по-прежнему ничего не слышала. Ни малейшего шума. Я коснулась ее рукой. Ее сердце не билось.

Она почти слово в слово повторила свои показания на суде, которые зрители выслушали, затаив дыхание, словно заколдованные.