Читаем Падший ангел онлайн бесплатно
Дон Снайдер
Падший ангел
Пролог
Этот образ теперь всегда со мной. Какой я увидел ее в это первое утро, когда она поднялась от берега, мимо покрытых льдом гранитных скал, стоящих у входа в залив. Длинное голубое джинсовое платье. Волосы, черные, как чернила, густая коса, переброшенная через левое плечо. Она держала за руку маленькую девочку в зеленом пальтишке. На них обеих были смешные красные резиновые сапожки, такие неподходящие для зимнего дня в Мэне. Впереди бежала желтая собака. Или это было позже, у коттеджа, когда я увидел собаку?
Это трудность, с которой я столкнулся — пытаться вспомнить ее точно такой, как я первый раз ее увидел, простой и ясный ее портрет в тот момент, когда она еще была для меня незнакомкой. Ее силуэт, несколько мазков на фоне сизого зимнего неба, до того, как я узнал о ней тысячу вещей. Возвращаясь назад, когда я был один в пустоте, и она еще не вошла в мою жизнь, я вижу, что был слепым. Слепым к тайне, которая окружает нас. Слепым к святости этого мира, к тому, как ветер собирает наши голоса, а потом рассыпает по полям памяти и времени.
Я видел ее одиночество и мог сказать, что она прошла долгий путь к этому берегу в Мэне. И, перед тем, как повернуться и уйти по заснеженной дорожке, держа ребенка за руку, она прислонилась к ограде , опустила голову, и я был поражен ее усталостью.
Но, что мог слепой знать тогда? Что мы сделаны целиком из наших страхов и желаний? Что проходящее время безразлично к нашим мечтам? Если бы вы стояли там, увидели бы вы, что она и я, каждый в отдельности, держали разорванные концы старой истории, и что мы сошлись вместе, в эти холодные зимние дни в Мэне, чтобы соединить эти концы?
1 -
В год, когда началась наша история, мне было восемь лет. Мой отец пришел за мной в школу. Я поднял голову от парты и вот он — стоит в дверях классной комнаты, в своем плотницком комбинезоне, который застегивался на молнию, от правого колена до подбородка. До этого я никогда не видел отца в школе.
В то утро школа вызвала родителей, чтобы они забрали своих детей. Моя мама, должно быть, связалась с отцом по радио в его грузовике или по телефону в его мастерской.
Я держался за его руку. Его сапоги, я помню, были покрыты грязью, и мы уходили по коридору. Когда мы проходили мимо кабинета директрисы, я увидел через стеклянную дверь, что она стояла, опустив голову, и плакала. Ее плечи вздрагивали и я все думал об этом, когда отец посадил меня в свой грузовик и сказал: «Президента убили, Терри. Все идут домой.»
На следующей неделе мы ужинали в гостной, у телевизора, смотрели вечерние новости. В те дни мой отец хранил часть своих инструментов в сундуке, на кухне, рядом с медным бойлером. Этот сундучок был идеальным кубом — три фута длиной, три фута шириной и три фута высотой, с маленькими дверцами, секретными отделениями и складными полками. В ту неделю, когда было столько печали и когда мама все время плакала перед телевизором, я мечтал оказаться внутри отцовского сундука с инструментами, вытянувшись вдоль бронзового ватерпаса, положив голову на изогнутую ручку рубанка.
Вы помните картинку, показанную по телевизору в те ноябрьские дни— Джон-Джон, салютующий гробу своего отца? Я думаю, что эта картина стала причиной того, что отец начал брать меня с собой на работу, в те дни, когда я не был в школе. Он никогда не брал меня с собой до этого, и я верю, что отцу было легче пережить смерть президента, притянув меня к себе поближе.
По дороге на работу мы останавливались в магазине Бриди в Ок Хилле, чтобы купить материалы, нужные отцу. Было еще темно, когда мы грузили все в кузов и ехали до конца Блэкпойнт Роуд, где начинался Роуз Пойнт. Отец отпирал ворота ключом, а за воротами начинался мир, в который трудно было поверить, даже находясь там. Высокий мыс с широкими полями и лугами, окаймленными гигантскими елями, вдавался в океан, обрывистые берега cпускались к пляжу, протянувшемуся больше, чем на милю , и двадцать два коттеджа выстроились вдоль гравиевых дорожек. Спроектированные известным архитектором из Индианы, Лесли Вудхэдом, и построенные на рубеже столетий стальными и нефтяными баронами из Пенсильвании, эти коттеджи были настоящими особняками — просторные четырехэтажные дома на деревянных каркасах, с остроконечными крышами, крытыми кедровыми пластинами, с башенками и верандами, выходящими на море.
Это была одна из частных колоний в Мэне, место летнего отдыха, которое было предоставлено заботам моего отца в мертвый сезон. У него были ключи от каждого дома и владельцы нанимали его, чтобы исправлять ущерб, причиняемый жестокими штормами, которые обрушивались на Роуз Пойнт всю зиму. В сарае, за полем для гольфа, отец оборудовал маленькую мастерскую, где он хранил свои инструменты и ключи от коттеджей. Ключи лежали в ящичках, спасенных во время ремонта старой почты, каждый - под названием коттеджа. В Роуз Пойнт было правило — каждый владелец придумывал название для своего владения и писал его черными печатными буквами на дубовой прямоугольной дощечке, которую отец бережно покрывал лаком каждую весну и подвешивал на карнизе переднего крыльца. «Северные ветра». «Ковчег». «Светлые небеса». «Котельная бухта». Я думаю, идея была в том, что название твоего дома позволяло чувствовать себя здесь не таким временным.
Той зимой я побывал с отцом внутри всех домов. В «Долгом отдыхе» была фотография владельца, стоящего рядом с президентом Эйзенхауэром. «В Ведущем к дому» люстры были с испанского океанского лайнера «Королева Изадора». В фойе с мраморным полом «Последнего света» Кларк Гэйбл однажды приветствовал вечерних гостей. В «Остановке в Мэне» отец как-то, перед вечеринкой, наполнил все пять ванн бутылками шампанского и льдом. Задний двор «Правильного пути» был переделан в чудесную маленькую копию стадиона Янки. Двадцать девять лет мой отец подстригал там траву на поле, обутый в мягкие кожаные тапочки, толкая косилку, колесики которой он обернул фетром.
С Мемориального дня, до Дня Колумба, дорожки Роуз Пойнт кишели летними людьми, приехавшими издалека. Плавание под парусами было их главным занятием. В каждом доме имелась лодка, и регаты организовывались четыре дня в неделю. Следуя старой традиции, шкиперы носили синие двубортные куртки с золотыми пуговицами и полосатые галстуки. Вечерние лекции происходили в каменной библиотеке, а пикники — в пляжном домике.
После Дня Колумба отец закрывал коттеджи на долгую зиму. Он промывал трубы, выключал эжектричество и закрывал дымовые трубы колпаками. Он укрывал мебель белыми простынями.
А потом, весной, все проделывалось в обратном порядке. Укладывать коттеджи спать, а потом будить их — так отец описывал это. Он предпочитал зиму, когда он свободно руководил всем и мог приходить и уходить как владелец. Когда летние люди были там, он был всего лишь нанятым помощником и должен был пользоваться входами для слуг и делать свою работу, будучи невидимым и неслышимым.
Той зимой 1963 года, за две недели до Рождества, отец получил известие, что он должен открыть коттедж «Безмятежность.» Он сказал об этом маме и мне за обедом.
- Чудаки, - сказал он. - Нет отопления. Трубы замерзнут. Богатые люди иногда глупы.
- Не только богатые, - напомнила ему мать.
Он не обратил на нее внимания. - Но если они хотят, чтобы я открыл дом, я открою.
Мой отец был человеком, который спешил через жизнь, оставляя позади сомнения, предосторожности и осмотрительность. Он был единственным , кого я знал, кто обхватывал ногами приставную лестницу и скользил вниз на полной скорости, останавливаясь только перед ударом о землю.
Но еще я ясно помню, как мы входили в коттедж, не производя никакого шума, отец был так осторожен, придерживая обеими руками дверь, которая закрывалась за нами. Мы следовали свету его фонарика и шли из комнаты в комнату медленно и тихо, с почтением, так, как проходят через пустую церковь.
Внутри коттеджа было темно и холодно, как в пещере. В библиотеке отец проводил рукой по корешкам книг, выравнивая их на полке. Он отступал на шаг от картины в гостиной, чтобы убедиться, что она висит ровно. Потому что он никогда не проявлял даже пассивного интереса к обстановке в его собственном доме, куда он часто заносил грязь и опилки, время, проведеное с отцом в Роуз Пойнт, научило меня, что в работе, которую мы делаем, чтобы заработать на жизнь, присутствует определенное достоинство.
Потребовалось два дня, чтобы наполнить каждую комнату светом. Там было больше семидесяти окон и дверей, каждое закрыто фанерным щитом, привинченным к углам и законопаченным. Отец должен был забираться на лестницу, чтобы добраться до окон на верхних этажах. Я стоял внизу, держал лестницу и смотрел, как подошвы его башмаков движутся вверх и вниз над моей головой. Было так холодно, что нам приходилось останавливаться каждый час и сидеть в отцовском грузовике с рычащим обогревателем. Когда было открыто последнее окно, мы вошли в освещенный коттедж и казалось, что в нем заиграла музыка.
Из-за того, что коттеджи были так близко к океану, ни в одном не было подвалов. Под «Безмятежностью» была щель в земле. Я светил отцу фонарем, когда он затаскивал туда тюки сена, чтобы утеплить водопроводные трубы. Он смастерил ящик вокруг водяного насоса и провел внутрь электрическую лампочку, чтобы предохранить насос от замерзания.
Потребовалось пять дней, чтобы открыть коттедж. В последний день мы поехали в магазин Бриди, после того, как владелец «Безмятежности» позвонил отцу и попросил залить перед домом каток.
Мы купили брезент и погрузили в грузовик лемех, чтобы расчистить квадрат в глубоком снегу. Покрыли квадрат брезентом и прибили вдоль краев к промерзшей земле. На ночь отец пустил воду из шланга на брезент. Утром лед был дюйм толщиной и гладкий, как стекло. Годами позже я узнал, что владелец коттеджа был знаменитым хоккеистом, капитаном сборной Соединенных Штатов на Олимпийских играх в Инсбруке.
Последнее, что мы сделали в коттедже, перед тем, как приехал владелец со своей семьей - принесли елки для трех гостиных и библиотеки на первом этаже и одну —для бельведера на крыше. Эту мы украсили разноцветными лампочками. В момент, когда мы ее включили, на нас опустилась тишина.
Я видел удивление на лице отца — так мог смотреть художник на законченную картину, которая оказалась прекрасней, чем он предполагал. Отец повернул меня к окну и показал на черный океан. Он сказал, что там, в темноте, были корабли, и люди на борту могли увидеть зажженную елку. - Ты никогда не знаешь, сынок, - сказал он. - Это может помочь какой-нибудь бедной душе вернуться домой.
За три дня до Рождества задул штормовой северо-восточный ветер, и температура на побережье Мэна упала до минус тридцати. Отец работал всю ночь, помогая ловцам омаров вытащить лодки из бухты, пока их не раздавило льдом. Когда днем двадцать третьего главное шоссе Мэна было перекрыто, отец сказал, что уверен, что Хэлворты не смогут приехать и вся наша работа была сделана напрасно. Но утром накануне Рождества мы узнали, что мистер Хэлворт нанял в Киттери для сопровождения человека с грузовиком и лемехом, и они едут сквозь метель по Старой дороге. Помню, как отец смотрел в окно на летящий снег, после того, как повесил трубку.
- Кто-то должен сказать им, чтобы повернули назад, - не выдержала мать. -С ними же ребенок!
- Как ты скажешь богачу, что он не может чего-то сделать? - ответил отец. - Ты знаешь этих людей.
Он был в прихожей, готовый выйти, когда остановился и спросил, хочу ли я пойти с ним.
- Ты будешь осторожен? - спросила мать.
Он открыл дверь и не оглянулся.
Потребовалось больше часа, чтобы проехать семь миль. Каждые несколько минут дворники покрывались льдом, и отцу приходилось выходить и очищать их.
Когда мы въехали в ворота, отец велел мне придвинуться поближе. Он опустил лемех и придерживал меня, когда включил мотор. Вдоль дороги высокие кедры низко склонялись под ветром и особняки появлялись и исчезали в летящем снегу. В коттедже «Безмятежность» мы расчистили подъезд для машины и дорожку к крыльцу. Внутри мы включили везде свет и положили газеты, растопку и дрова во все семь каминов. Я заглянул в холодильник и был поражен, увидев, что все полки забиты продуктами. Отец всегда ждал в грузовике у магазина, пока мама покупала продукты. Я не мог представить, как он решил, что покупать для семьи, о которой он знал так мало.
Мы были на полпути к воротам, когда отец вспомнил еще одну вещь, которую хотел сделать. Он проехал к катку и счистил с него снег, наши шины скользили по льду..
Мы вернулись домой около полудня. Я смотрел по телевизору «Лэсси», когда приехал шериф Кэйн с подарками для нас: бутылка скотча для отца, коробка конфет для мамы, а для меня — маленькая коробочка, которую отец велел мне положить под елку. В прошлом году шериф подарил мне настоящий значок помощника, и мне до смерти хотелось посмотреть, что он принес на этот раз.
- Пусть откроет сейчас, - сказала мама.
- Конечно, - согласился шериф.
Это была коробочка размером с пачку сигарет. В одной половине была чернильная подушечка и маленькие листочки бумаги, в другой — белый порошок и маленькая кисточка. Шериф ждал, пока я догадаюсь.
- Набор для отпечатков пальцев, - сказал я.
Он знал, как я был доволен. - Это не игрушка, Терри. Это настоящая вещь, у меня с помощниками такие же.
Я был в таком восторге, что захватил коробочку с собой, когда мы с отцом попозже вернулись в коттедж «Безмятежность». Чарльз Хэлворт, высокий широкоплечий мужчина, восхитился, когда увидел ее у меня в руках. - О, это замечательно! - сказал он. В его голосе была мелодия, которая подходила к его быстрым, грациозным движениям. Его дочурка сидела у него на плечах, он опустился передо мной на колени и протянул руку. - Окажешь мне честь? - спросил он.
Я посмотрел на отца, который стоял в стороне, с шапкой в руках. Потом я снял отпечатки пальцев мистера Хэлворта. Его дочка молча смотрела на меня.
- Спасибо, сказал он , пожимая мне руку другой рукой. - Теперь, если я когда-нибудь потеряюсь, ты сможешь меня найти.
Меня потянуло к этому человеку, потому что детей всегда привлекают те редкие взрослые, которые не демонстрируют им свое снисхождение. С другой стороны, его жена была занята на кухне и не обращала никакого внимания на меня или на отца.
