Читаем История частной жизни. Том 5: От I Мировой войны до конца XX века онлайн бесплатно

Софи Боди-Жандро, Реми Лево, Кристина Орфали, Антуан Про, Доминик Шнаппер, Перрин Симон-Наум, Жерар Венсан

Том под редакцией Антуана Про и Жерара Венсана

Во введении к первому тому этой серии Поль Вейн задается вопросом, действительно ли цивилизация Древнего Рима послужила основанием для современного Запада, и отвечает: «На сей счет я не могу сказать ничего определенного»[1]. О времени до XIV века Жорж Дюби пишет: все, что его касается, «гораздо менее достоверно и фрагментарно», чем сведения после этого рубежа[2]. Поэтому неудивительно, что климат и отчасти демографию можно описывать в подробностях, а частная жизнь ускользает от историка, не желающего описывать исключительно быт, от которого остались многочисленные следы.

Если ученые, занимающиеся давно прошедшими временами, испытывают дефицит любых источников — тех, которые можно использовать напрямую, и тех, что требуют реконструкции, — то для периода, исследуемого нами, источников больше чем достаточно. Даже просто перечисляя их, можно было бы составить целую книгу; автор этого введения (знания которого, увы, имеют границы) вынужден был удовлетвориться тем, что он знает, — малой долей того, что «следовало бы» знать. Первоначальный выбор скорее навязан обрывками сведений, которые принято называть «личной культурой», чем собственно «сделан». Историка невозможно отделить от его личной и интеллектуальной биографии. Из этого не нужно делать абсурдный вывод, что любая историческая книга есть скорее автобиография ее автора, нежели научный обзор неопровержимых данных, но стоит с самого начала оговориться, что взгляд на изучаемую проблему субъективен.

Возможно, «римское общество», «западный христианский мир» — это нечто иное, нежели набор артефактов, и за их разнообразием можно различить (их) общность. Предоставим специалистам разбираться в этом. С возникновением наций различия становятся все более явными или по крайней мере поддающимися оценке, так что невозможно написать историю частной жизни, в которой бы соединились таинственность мафиозо и открытость (хотя бы и мнимая) шведа. Вот почему мы приняли решение — и решение это было вынужденным — посвятить предлагаемый вниманию читателей том Франции. Это был наш второй выбор.

Ограничение нашего поля исследования Францией (не исключая, впрочем, возможного влияния иностранных моделей) — это попытка объять необъятное: на шестистах страницах сказать, что представляют собой все эти пятьдесят пять миллионов мужчин, женщин и детей, французов и иммигрантов, проживающих на данной территории, их образ жизни и представления. Шестьсот страниц — весьма значительный объем для читателя и крайне ограниченный для исследователя. Мы не можем изучать каждого человека в отдельности, поэтому нужно создать классификацию. По какому принципу классифицировать? По половому? Возрастному? Региональному? Социальному? По СПК — социопрофессиональным категориям, которые теперь превратились в ПСПК — профессиональные и социопрофессиональные категории? До какой цифры стоит округлять?^{1} Все эти выборки по-своему важны и подразделяются на две, три, четыре категории. Статья о тридцатилетием жителе Ниверне, женатом, отце двоих детей, двигающемся по социальной лестнице, работающем по временному договору, нерегулярно ходящем на мессу, выплачивающем ипотеку на собственность, располагающем библиотекой из трехсот томов, включая пятитомник «История частной жизни»? Почему нет? А почему именно об этом человеке, а не о достойной пожилой даме, вдове морского офицера, любящей своих шестерых детей и двадцать четыре внука, голосующей за правых, не работающей официально, но занимающейся волонтерской благотворительной деятельностью в своем приходе? Почему нет? А почему о ней? Составителей тома очень прельщала идея пазла, мозаики из биографий и семейных историй, потому что они обладали всей совокупностью изучаемых текстов и полагали, что подобная подача материала сможет удовлетворить потенциального читателя, предпочитающего истории, а не историю, потому что в этих семейных историях он может найти что-то общее со своей собственной. Тем не менее — и это наш третий выбор — мы отказались от этой концепции по той причине, что нашей целью было не создать справочник «Кто есть кто» со сведениями об обычных людях, но показать общую картину.

Читатель, удивленный отсутствием отдельных исследований, написанных с учетом «социального положения», (с)может умерить свое возмущение, потому что в этой работе демонстрируется социальное неравенство во всех сферах: в уровне жизни, в смерти, в образовании детей или в доступе к культуре (по словам Пьера Бурдьё, «Вкус — это не что иное, как способность разбираться в определенном количестве знаковых моментов, что позволит вам считаться знатоком в определенных научных сферах»). Гомогенизация общества вследствие неоспоримого повышения уровня жизни (в особенности после II Мировой войны) — лишь мнимая; факторы расслоения общества продолжают существовать: это разница и в доходах^{2}, и в потреблении продуктов культуры, и языковые различия социокультурных сред; движение моделей жизненного стиля «сверху вниз»; эндогамия внутри каждого класса или страты; бессменность модели выбора партнера в молодежной среде; небольшая, и скорее межпоколенческая, социальная мобильность.

Показав то, от чего мы отказались, и, надеемся, объяснив причину этих отказов, попробуем обосновать то, на чем мы остановились. В XX веке государство (или госуправление) в том или ином виде как будто раздвигает границы частной жизни. Социальное страхование, пособия, облегчение доступа к приобретению собственности, потребительские кредиты, право на аборты и возмещение государством их оплаты — семья переходит в публичную сферу. В то же время повышение уровня жизни дало возможность для расцвета частной — тайной? — жизни каждого члена этой семьи; теперь каждый индивид может скрыться от взглядов близких: не стало общей кровати, а потом и общей комнаты; каждый может в индивидуальном порядке слушать радиоприемник, в отличие от коллективных прослушиваний радиоточки в период между мировыми войнами, и т. д. Именно эволюцию взаимосвязи публичного и частного и описывает Антуан Про в первой части этого тома.

Во второй части тома — самой большой — автор этого введения, желая избежать очередного изложения истории повседневной жизни, попытался рассказать историю тайны. Безусловно, речь идет не о самом сокровенном, что каждый человек уносит с собой в могилу, подчас даже не зная, что он обладает какой-то тайной, но о смещении границы между тем, о чем говорят, и тем, о чем не говорят, интерес к чему проявляется на разных уровнях: индивидуальном, семейном, городском или квартальном, ближнего круга, «компании», «сообщества» и т. д. Не исключено, что речь может идти об «истории несдержанности» не в прямом смысле этого слова (неспособности различать, что допустимо, а что нет), но в значении «сообщать непосвященным информацию приватного характера»^{3}. Такая затея требует эпистемологических уточнений, с которых и начинается вторая часть книги. Размышления о тайне идентичности проведут читателя по длинному пути от сосуществования людей в тесном соседстве друг с другом до подлинной сексуальной интимности.

За несколько абстрактной (несмотря на примеры и кое-какие анекдоты, призванные немного развлечь читателя) второй частью книги идет третья часть, посвященная культурным различиям. Здесь мы также оказались перед выбором. Остановились на четырех неравномерно структурированных «комплексах». В первую очередь речь пойдет о католиках и коммунистах; трудную задачу рассказать о них я взял на себя. Было весьма непросто на нескольких десятках страниц изложить сложнейшую проблематику, связанную с ними. У читателя будет возможность самому оценить результат. Далее следуют евреи, о которых пишет Перрин Симон. Она описывает не только различия в этой общности в XX веке, но и трансформацию отношения к ней, говорит о том, что геноцид на какое-то время снизил накал антисемитизма, а образование Израиля изменило общемировой дискурс. Наконец, иммигранты — европейцы в период между войнами (этапы их «ассимиляции» проследила Доминик Шнаппер) и, начиная с 1960-х годов, выходцы из стран Магриба (о сложностях межкультурного общения рассказывает Реми Лево).

Предстоит разобраться, проявляют ли французы склонность к вездесущим американским моделям поведения или же стремятся сохранить свою культурную идентичность. Софи Боди-Жандро обнаруживает повсеместное присутствие американского «мифа» и по-новому интерпретирует американские модели, с национальных и даже националистических позиций. Кристина Орфали рассказывает о «шведской модели», которая привлекала французов в 1960-е годы, и подчеркивает ее прозрачность: в экзотическом северном мире тайн почти нет, но все же частная жизнь существует в каких-то границах.

Вот такова эта книга, результат весьма субъективного выбора. Мы предпочли предвосхитить возможную критику, так как университетский мир, хоть и наследует ученым-клирикам прежних веков, не знает ни милосердия, ни снисхождения. Заканчивая введение, напомним мысль Жоржа Дюби, высказанную в «Предупреждении» ко второму тому этой серии: «Читателю не стоит рассчитывать на то, что он найдет здесь завершенное полотно. То, что ему предстоит прочитать, всего лишь незаконченный набросок, усеянный множеством вопросительных знаков».

Частная жизнь — это не естественная данность, существующая с начала мира; это историческая реальность, по-разному строящаяся определенными обществами. Нет какой-то частной жизни, существующей в раз и навсегда сложившихся рамках, есть лишь набор определенных человеческих действий в постоянно меняющихся границах между частным и публичным. Понятие «частная жизнь» имеет смысл лишь при сопоставлении с жизнью публичной, и ее история — в первую очередь история ее определения. Как во французском обществе XX века эволюционировало разграничение этих двух сфер? Как менялось содержание понятия «частная жизнь» и в каких пределах она распространялась? Итак, история частной жизни начинается с определения ее границ.

Эта проблема тем более важна в связи с отсутствием уверенности в том, что в разных социальных средах разграничение частного и публичного понималось одинаково. В случае с буржуазией Прекрасной эпохи вопрос ясен: эти две сферы разделяет стена. За этой спасительной стеной скрывается семья, и частная жизнь эквивалентна семейной. Сюда относятся деньги, здоровье, нравы, религия. Родители, желающие выдать замуж дочь или женить сына, «наводят справки» о семье избранника у нотариуса или кюре, потому что известно, что принято скрывать какого-нибудь непутевого дядю, сестру-туберкулезницу, беспутного брата, а также размеры ренты. Жорес так ответил депутату-социалисту, упрекнувшему его в торжественном первом причастии дочери: «Дорогой коллега, вы можете поступать со своей женой как вам угодно, а я нет». Тем самым он указал четкую границу между своей общественной деятельностью и частной жизнью.

Разделение частного и публичного делалось на основе строгих предписаний. Баронесса Стафф, например, детально описывает их: «Чем меньше знаешься с соседями, тем большего уважения в глазах окружающих заслуживаешь…» «В вагоне или любом другом общественном месте воспитанные люди никогда первыми не заводят разговоров с незнакомцами…» «Не следует обсуждать свои личные дела с друзьями или родственниками в присутствии посторонних»[3]. В буржуазном жилище, будь то квартира или дом, существует четкая граница между помещениями, предназначенными для приема гостей, и личными «покоями». По одну сторону — то, что семья считает «презентабельным» и допустимым показать посетителям, по другую — то, что хозяева предпочитают скрывать от нескромных взглядов. Семья как таковая не проводит время в салоне: когда приходят гости, дети туда не допускаются, и семейные фотографии там неуместны, уточняет баронесса Стафф. И вообще, кто попало туда не пройдет. У каждой светской дамы есть свой приемный день — таких дам в Невере в 1907 году 178[4], но чтобы нанести ей визит, нужно быть предварительно ей представленным. Таким образом, гостиные — это промежуточное звено между жизнью частной и жизнью публичной.

Если частная жизнь буржуазии во времена Прекрасной эпохи отделялась от публичной, то в других социальных кругах дела обстояли иначе. Условия жизни крестьян, рабочих, городских мещан не позволяли им прятать от чужих глаз свою жизнь. Прогуляемся вслед за Жан-Полем Сартром по улицам Неаполя[5]: «В первом этаже каждого дома находится множество комнат, выходящих прямо на улицу, и в каждой из них живет семья. <…> В этих комнатах протекает вся жизнь их обитателей — здесь они спят, едят, работают. Улица <…> привлекает их. Они выходят из дома из соображений экономии — чтобы не жечь электричество, чтобы подышать воздухом и, мне кажется, из естественной потребности побыть среди людей. Они выносят столы и стулья на улицу или сидят на пороге, наполовину снаружи, наполовину внутри, и вот в этом „промежуточном“ мире происходят важнейшие акты их жизни. Для них не существует понятий „внутри“ и „снаружи“, улица является продолжением их комнат, с их мебелью и домашними запахами. И с их историями. Улица является естественным продолжением комнаты. <…> Я видел вчера супружескую пару, обедавшую на улице, в то время как младенец спал в колыбели рядом с кроватью родителей, а старшая девочка делала уроки при свете керосиновой лампы. <…> Если женщина заболевает и лежит (весь день) в постели, это происходит на глазах у прохожих и соседей…».

Понятно, что частная жизнь неаполитанцев и французской буржуазии времен Прекрасной эпохи не имеет ничего общего.