Читаем Возвращение жизни онлайн бесплатно

Влажный нос лежал на передних лапах и чуть заметно подрагивал. Лапы были очень уставшие, замерзшие за целый день беганья по тайге и совсем уже немолодые. Их владелец растянулся прямо на полу и, изредка моргая седыми ресницами, смотрел, как проскакивают искры за дверцей неплотно закрытой печки. Временами, не справляясь с усталостью, глаза закрывались, и тогда только уши вздрагивали от звуков, показывая, что их владелец не спит.

На печке грелась сковорода. Молодой мужчина открыл банку тушенки, и ее аппетитный запах наполнил нагретый воздух зимовья. Влажный нос стал еще влажнее и даже немного приподнялся вверх. Нос принадлежал рыжей лайке с пробивающейся на морде сединой – в эту осень ей пошел девятый год. Именно возраст и уложил пса у печки, заставляя охотника каждый раз переступать через него. Пес ощущал этот возраст в натруженных лапах, в уставшем теле и глазах, потерявших былую зоркость.

Между тем банка с остатками тушенки наполнилась теплой водой, хлебом и оказалась прямо между лапами. Темные глаза Боцмана (так звали собаку) благодарно поднялись вверх, а самому ему даже не хотелось шевелиться.

– Ну, поешь немного. Пока мы ужин приготовим, поешь. Устал, старик?

Боцман пошевелил хвостом и, ленясь вставать, подвинул к себе банку лапой. От жевания он еще больше утомился, лег на бок, растянулся, растопырил пальцы лап, между которыми смешно торчала густая длинная шерсть. Глаза закрылись… Слушая треск дров в печке и тихий шум ветра за лиственничными бревнами зимовья, пес вспоминал свою долгую собачью жизнь…

Восемь лет назад, когда мороз сковывал по утрам лужи, а осенний ветер гонял по льду желтые лиственничные иголки, на свет появились шесть черно-белых щенков и один рыжий. Старый егерь в этот вечер потихоньку ругал и себя, и суку, которая совсем не вовремя ощенилась.

Хотя, быть или не быть щенкам, решал он сам: летом приболевший Егорыч, сидя вечером у протопленной печки, подумал, что в этом году бегать с собакой он уже не сможет – пришла старость.

Утром он еще сомневался, а потом принял решение: пусть будут щенки. Как и всегда, ждал их с нетерпением, сытнее кормил собаку и чаще обычного гладил. Сам он молоко давно не пил, а тут зачастил к соседям, которые держали корову. Когда появились щенки, каждого внимательно осмотрел и сразу решил, что рыженького оставит себе.

К концу месяца стало ясно, что выбор сделан правильно. Рыжий первым бежал к миске с едой и, наевшись так, что под тяжестью брюшка сгибались лапы, последним отходил. Причем вся эта процедура, по обыкновению, сопровождалась грызней, и тогда, совсем наглея, щенок расталкивал братьев и сестер и залезал в еду передними лапами, за что был неоднократно наказан Егорычем. Впрочем, рыжего это не останавливало, и он тут же, смешно ковыляя, вновь бочком подбирался к заветной миске. Все щенята после еды укладывались спать, и только рыжий еще долго ходил, тормошил их и пытался играть. Когда никто не хотел составить ему компанию, он мог приставать к Егорычу или просто гоняться за собственным хвостом. Среди своих сородичей он пользовался уважением и авторитетом, и поэтому Егорыч, в молодости служивший на флоте, назвал пса Боцманом.

Время в человеческом измерении идет быстро, а по собачьим меркам – еще быстрее. Наступила первая осень подросшего Боцмана. Тайга расцвела красным цветом рябины, лиственницы роняли иголки, земля становилась желтой, чистой, как и прозрачный воздух, настоянный на запахах осени.

Когда почва подмерзла и кедровый стланик в ожидании снега покорно лег на землю, старик не выдержал – собрал продукты, подремонтировал лыжи, прикупил десяток новых капканов. Вообще, все хозяйство было в тайге, и он знал точно, что в каком зимовье у него находится. Знал, где мало дров, где сколько керосина для ламп, куда нужно прихватить пленку, так как медведь частенько, то ли из любопытства, а может, и от раздражения, разбивал стекла.

Но в этот раз брать с собой стекло он не мог, потому что хотел добраться попутным вертолетом. В семидесятые годы попутными были не только машины, но и вертолеты: рыбаки и охотники могли договориться с геологами, нефтяниками, а иногда достаточно было просто рукой помахать, чтобы вертолет сделал круг и сел на подходящую площадку или поляну в тайге.

Боцман увидел вертолет в первый раз и подойти к нему не решался. Егорычу уже не раз приходилось приучать собак к воздушному транспорту, поэтому он остановился подальше от вертолетной площадки и подождал, пока уляжется пыль и остановятся винты. Подошел, подал сначала вещи, потом взял на руки собаку, поднялся на ступеньки, опустил Боцмана перед самым входом и легонько подтолкнул коленкой, мол, давай, парень, шустрей, времени нет.

Внутри пахло керосином, железом, машинным маслом, одним словом – авиацией. Боцман улегся возле рюкзака, уткнул нос в колени хозяина и, оставляя под руками широко открытыми одни испуганные глаза, напряженно слушал, как начал грохотать двигатель, раскручивая винт.

Конец октября раздел тайгу, ее наряды лежали желтыми дорожками на оленьих тропах, на склонах вдоль рек и ручьев. Мари желтовато-бурого цвета застыли в оцепенении от довольно сильных морозов, лед на лужах уже днем не таял, а на реках начали образовываться забереги.

Когда подлетали к месту, пилоты позвали Егорыча в кабину, чтобы он подсказал, куда лучше приземлиться. Пес забеспокоился, побежал следом за хозяином, заскулил, но, увидев, что тот идет обратно, расслабился и даже лег.

Двигатель не глушили, и выходить Боцману было особенно страшно. Трава на мари только сверху казалась невысокой, а на самом деле она шелестела под работающими винтами и волнами расходилась до самых деревьев. Егорыч присел, обнимая свои таежные пожитки двумя руками, но Боцмана с поводка не отпускал до тех пор, пока шум улетевшей машины не затерялся среди сопок.

Зимовье было рядом. В двадцати метрах на самом краю мари, бил из-под земли родничок, и первое, что они сделали, – это растопили печь и поставили чайник. Пес ходил, обнюхивал зимовье, расталкивал под нарами металлические банки с продуктами, разгонял непуганых мышей. Внутри все было в порядке: на столе миски, кружки, керосиновая лампа, над нарами подвешены спальники, инвентарь для обработки шкурок, в углу – сухие смолистые дрова для растопки печки. Егорыч поменял батарейки в радиоприемнике, и когда тот заработал, Боцман от неожиданности даже присел и покрутил головой, расставив уши.

…Время летело стремительно, день за днем, подгоняемое морозами и первыми буранами. Снег ложился ровный, ветра утром не было. Тайга стояла чистая и красивая, только ручей тихонько журчал, приглушенный берегами, укутанными пушистым белым покрывалом.

Егорыч собрался быстрее обычного. Этого снега он ждал с нетерпением: ему предстояло в очередной раз посмотреть, как будет «работать» молодая собака. Они пошли в самые заветные места, о которых знал только он, где едва заметные приметы и следы показывали, что тут точно жили соболи. Опыт не подвел старого охотника: Боцман загнал на дерево большого «кота». Рассмотрев зверя получше, Егорыч увидел, что хвост распушенный, а значит, соболь вылинял. Егерь поднял ружье, долго примерялся, стараясь выстрелить в тот момент, когда среди веток будет хорошо видна голова.

Зверь упал, обламав тонкие обледенелые ветки. Собака перестала лаять и бросилась к месту падения. Темно-коричневая блестящая шерсть скользила по ветвям. Боцман подбежал к соболю, когда тот уже лежал на земле. Подскочил, вцепился, азартно несколько раз подбросил, перебирая зубами. Егорыч строго прикрикнул, пес выпустил зверя, но потом схватил опять, и лишь когда хозяин крикнул второй раз, нехотя положил соболя на землю и суетливо забегал рядом, посматривая наверх, словно ожидая, что на дереве еще есть добыча.

Потревоженная лаем собаки и выстрелом совсем рядом прокричала сойка. Егорыч бережно поднял соболя, отряхнул снег, иголки, подозвал пса и достал из кармана печенье. Боцман быстро его разжевал, проглотил, а потом стал нюхать соболя, смотреть хозяину прямо в глаза, сильно виляя хвостом, и, осмелев, попытался даже прихватить его зубами. В другое время и при других обстоятельствах Егорыч повел бы себя строже и наверняка наказал бы собаку. Но в этот раз, держа в руках еще теплого зверя, он понимал, что этот соболь – первый для Боцмана и… один из последних для него. Старый егерь только улыбался и вздыхал, просто наслаждаясь охотой.

День приближался к обеду, когда они вернулись в зимовье. Вечером, сидя у печки, Егорыч чаще обычного разговаривал с собакой. Боцман слушал ровный, хриплый голос, для приличия крутил головой и, лишь услышав кличку, вздрагивал, смотрел в глаза, морщил нос и растягивал в собачьей улыбке черные губы. Потом опять ложился, шумно дышал и с интересом смотрел, как от выдыхаемого воздуха взлетают лиственничные иголки.

Жизнь шла своим чередом. На следующий день пес загнал несколько белок, потом еще соболя… и еще. Постигая охотничью науку, Боцман кружил по тайге и работал, работал. По вечерам, лежа под нарами, засыпал, слушая гул печки, во сне вздрагивал, перебирал лапами, переживал увиденное за день. По всем правилам охотничьей науки ему бы не растягиваться в тепле, а, свернувшись калачиком, спать на снегу в ямке или, на худой конец, в сенях зимовья. Но хозяин не оставлял его на улице. Жалел…

Шли последние дни ноября. Снега выпало много, реки замерзли. Боцман познакомился с выдрой, и от этой встречи у него осталось несколько памятных шрамов. Соболи стали попадать в капканы, да и глубокий снег уже не давал собаке возможности работать и загонять их.

Однажды, обходя участок, они увидели чужие лыжные следы. Еще больше удивился Егорыч, когда увидел свежесруб-ленную жердь и соболий капкан. Преследование было недолгим. Вскоре они догнали двоих людей, поставивших к этому времени с десяток капканов. Боцман не знал, о чем они говорили, но по резкому тону хозяина понял: тот сердится.

Возвращаясь в зимовье, они сняли капканы чужаков. Снимали вдвоем. Забегая вперед, пес их злобно и старательно облаивал. Так усердно, что хозяин пошутил:

– Боцман, если ты так будешь лаять, то все капканы закроются сами.

Слов пес не понял, но тон их был дружелюбным. Он повернулся, проскальзывая по снегу, подпрыгнул, лизнул Егорыча в щеку и увидел в его глазах, в самой их глубине, тревожные огоньки.

К ночи подул западный ветер, мороз стал слабеть, деревья в тайге перестали потрескивать. Егорыч улегся на нары, долго ворочался, вздыхал. Боцман, набегавшись за день по глубокому снегу, уснул сразу, но среди ночи проснулся от незнакомых и непонятных звуков… Прислушавшись, заметался по зимовью, яростно рыча. Пламя рванулось по облитой бензином двери, забралось под крышу, охватило всю избушку. Хозяин схватил ружье, куртку, резко толкнул дверь, выскочил. Из тайги раздались выстрелы, обычные – точно так же стрелял Егорыч на охоте. Но только после этих выстрелов он, ахнув, упал в снег. Пес бегал вокруг хозяина, лизал еще теплые руки и не мог понять, почему он не поднимается. Не мог понять, почему вдруг резкий запах крови и едкого дыма наполнил воздух, воздух, который был уже не нужен убитому охотнику.

…Семь лет Боцман провел в городской квартире. Каждое утро он деловито выбегал из подъезда и из собачьего приличия и для собственного достоинства облаивал редкую для Северного Сахалина соседскую кошку. Все это время его никуда не брали и не возили. Егорыч жил один, а когда его не стало, собаку забрала дочь.

Все эти годы он помнил шум тайги, ее запахи. По вечерам, когда становилось особенно грустно, он подходил к горячей батарее, тыкался в нее носом и, немного послушав, как булькает в ней вода, отходил. Пахло краской, пылью, дрова не трещали… Жизнь была скучна и однообразна. Боцман иногда, особенно по осени, видел, как люди брали ружья, собак и уезжали на охоту. От этого ему становилось совсем грустно и одиноко. Он не раз подходил к тем машинам, от которых пахло охотничьими запахами. На него смотрели, о чем-то говорили, спорили, но с собою не брали.

Но однажды случилось то, чего пес ждал долгие семь лет. Накануне был праздник. В квартиру пришли люди, один из которых о чем-то долго говорил с хозяйкой и несколько раз называл его имя. Боцман даже подошел, словно чувствуя необычность ситуации, стал заглядывать в глаза и перебирать на месте лапами. В конце разговора на него посмотрели, погладили по голове, потрепали за ушами, и он понял: что-то случилось или должно случиться.

На следующий день, когда пес гулял на улице, во двор въехала машина. Лужи за ночь покрылись тонким льдом, и Боцман развлекался – продавливал его лапами. К великому удивлению, пес услышал свою кличку и доверчиво подошел. От вчерашнего гостя исходил запах тайги, который Боцман уже начинал забывать.

Его приподняли и посадили в машину. Внутри ощутимо пахло охотой. Боцман осмотрелся и увидел похожую на него рыжую лайку, которая в ожидании долгой тряской дороги забралась на свернутый спальный мешок. Сквозь ружейные чехлы пробивался запах масла, горячий хлеб остывал в бумажных пакетах, и его аромат волнами накатывал всякий раз, когда машину бросало на ухабах.

До места добрались поздно вечером, стали выгружать из машины вещи и, спотыкаясь в темноте о невидимые под снегом корни деревьев, переносить их в зимовье. Собаки в очередной раз обнюхались. Легкая и прыгучая лайка по кличке Айка бегала между деревьями, выскакивала на тропу, путалась под ногами хозяина. На нее прикрикнули, она исчезла в темноте, потом стала мелькать впереди своим рыжебелым хвостом. Боцман попробовал за ней увязаться, но отстал. Не желая попадать под ноги хозяину, отошел в сторону от тропы и растерялся, не сразу разобравшись от чего.

Запахи тайги: подмерзшего багульника, сырой коры на деревьях, снега на ветках – возвращали его в дни молодости.