Читаем Христианское человеколюбие. В чем его смысл? онлайн бесплатно

В остром идейном противоборстве двух мировых систем, развернувшемся в современном мире, на передний план все более выдвигаются гуманистические проблемы — проблемы человека, его свободы и всестороннего развития, его положения в обществе и отношения к другим людям.

В этот спор о гуманизме в последние десятилетия все активнее включаются христианские церкви. Они выдвигают на передний план нравственный аспект своих вероучений, подчеркивая их некое особое гуманистическое значение. Католическая церковь, например, начиная со второго Ватиканского собора, состоявшегося в 1962–1965 годах, во всех своих важнейших документах пытается рассматривать и оценивать многие острейшие социальные, экономические, политические, научно-технические и другие проблемы современности сквозь призму религиозного гуманизма.

Претензии христианства на роль единственного носителя «подлинной гуманности» весьма знаменательны. Гуманизм, зародившийся как течение общественной мысли в острейшей борьбе против религиозного пренебрежения человеком и направленный первоначально против феодализма и богословских взглядов, в наше время берется на вооружение церковью. Тем самым церковь пытается использовать его для защиты и укрепления собственных позиций. При этом острие спора католические иерархи открыто направляют против коммунистического гуманизма. Согласно утверждению папы римского Павла VI, изложенному в энциклике «Прогресс народов», «подлинная сущность гуманизма основывается на том, что он сориентирован на бога». Гуманизм же без бога, по мысли Павла VI, в конечном счете «должен обратиться против человека, должен стать нелюдским гуманизмом»[1].

Идеологи Русской православной церкви отыскивают точки соприкосновения между христианским и коммунистическим гуманизмом, говорят об их созвучии и тем самым обосновывают социально-позитивную роль христианства в строительстве нового общества. Различие позиций католической и Русской православной церквей обусловлено прежде всего различием социально-политических условий, в которых им приходится действовать.

Но так или иначе, а все христианские церкви вынуждены учитывать факт происходящей гуманизации мира, прежде всего социалистической его части, и приспосабливать свое учение к духу времени. При этом они стремятся дать религиозную интерпретацию новым явлениям и процессам в жизни человечества, обусловленным объективным ходом исторического развития, объявить их результатом действия «неизменных божественных принципов».

В качестве стержневого момента гуманизма и основы отношений между людьми христианство выдвигает евангельский принцип «всеобщей любви». Проповедь «любви» стала центральной темой церковных документов, религиозной печати, устных выступлений духовенства всех рангов — от глав церквей до приходских священников. В документах второго Ватиканского собора католической церкви с особым нажимом подчеркивалось, что «любовь Бога и ближнего является первой и высшей заповедью» и что именно она является «фундаментальным законом человеческого совершенства, а вследствие этого и законом преобразования мира». Папа римский Павел VI в энциклике «Своя церковь» утверждал: «Любовь все объясняет. Любовь ведет к тому, что истинно. Любовь всего добьется и все обновит»[2]. Он призвал даже к строительству «цивилизации любви». Патриарх Русской православной церкви Пимен говорит: «Вера есть основа жизни христианской. Любовь — вершина ее, как являющаяся совокупностью совершенств…»[3]

Особенно широко пропагандируется христианское учение о «всеобщей любви» в церкви евангельских христиан-баптистов. Практически трудно встретить печатное и устное выступление баптистских проповедников, где бы об этом не говорилось в той или иной мере. Как пишет один из руководящих деятелей церкви И. Иванов, «любовь является основой жизни всех, принявших Христа»[4]. В молитвенных и жилых домах баптистов повсеместно вывешиваются вышитые на полотне или написанные на бумаге библейские изречения типа: «Бог есть любовь», «Все у вас да будет с любовью» и др.

Усиленная проповедь «любви» обвораживает верующих, создает у них впечатление, что христианство действительно способно смягчить нравы людей, воспитать у них возвышенные, благородные чувства по отношению друг к другу, а тем самым победить в мире зло, изменить даже сам характер общественной жизни и привести к построению «царства божия на земле». Для миллионов верующих на нашей планете христианское человеколюбие представляется высшей формой гуманизма, высшей формой проявления любви к человеку.

Попытаемся повнимательнее присмотреться к христианскому учению о «всеобщей любви» и сопоставим его с марксистско-ленинским пониманием гуманизма.

В Евангелии от Матфея рассказывается, что на вопрос о том, какая наибольшая заповедь в законе, т. е. в Ветхом завете, Христос ответил: «…возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки» (Мат. 22, 37–40)[5]. Уже из этих изречений видно, что христианство требует прежде всего любви к богу. Его следует любить «всем сердцем», «всею душею», «всем разумением», а ближнего только в меру любви самого себя. Правда, в Новом завете содержится и другое изречение: «Кто говорит „я люблю Бога“, а брата своего ненавидит, тот лжец… И мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего» (1 Иоан. 4, 20–21). Ссылаясь на него, христианские богословы стремятся обосновать мысль о том, что будто «любовь к Богу и любовь к человеку — одна заповедь, это лишь две стороны одного и того же предмета»[6]. Доказательство развертывается во внешне довольно стройную систему. Мол, все люди — дети одного отца, т. е. бога. Он — творец, люди — его творение. Кто любит родившего, тот любит и рожденного от него, как сын должен любить не только родителей, но и других детей их — братьев и сестер своих. «В ближних мы любим Бога, а в Боге — ближних. Здесь-то и скрывается идея истинной гуманности»[7], — писал М. Олесницкий, один из ведущих православных авторитетов в дореволюционный период, работы которого и сейчас высоко ценятся в Русской православной церкви.

Человек — не просто творение бога, учит христианство, он — его образ и подобие. Поэтому любовь к богу и к его образу в каждом человеке совпадают. «Поскольку каждый человек является действительно видимым образом невидимого Бога и братом Христа, — говорится в итоговом документе третьего синода епископов католической церкви, — христианин в каждом человеке находит самого Бога и Его абсолютное требование справедливости и любви»[8]. Архиепископ Русской православной церкви Николай разъясняет: «Любить надлежит человека прежде всего потому, что любить его повелевает сам Господь Бог, его Творец. Любить, далее, надлежит потому, что человек — „образ Божий“, отблеск Божества; что все, что в нем есть, — его существо, его психофизиологическая структура, его разум, способности, таланты, творческие потенции — все это обожествлено»[9].

При внимательном чтении богословских положений легко заметить, что сама необходимость любви к человеку в религии обосновывается не человеческими мотивами, фактом принадлежности к человеческому роду, к определенному классу, нации, неразрывностью его связи с обществом, а его мистической принадлежностью к числу «детей божьих». Непременным условием любви к человеку религия объявляет любовь к богу. Человека следует любить только потому, что он запечатлел в себе «образ божий» и что так повелевает «сам господь». Любовь же к людям как таковым, любовь сама по себе, если она не преломлена сквозь призму любви к сверхъестественному существу, христианством всячески умаляется.

В недавнем прошлом, когда церковь пользовалась преобладающим влиянием в духовной жизни общества и не считала нужным набрасывать на свои нравственные принципы более привлекательные одежды, она высказывала эту антигуманную мысль с предельной откровенностью. В католическом катехизисе, изданном в начале нашего века, но имеющем хождение среди верующих Белоруссии и в настоящее время, говорится: «Разрешается (?!) также любовь для тварей (т. е. всех живых существ. — Д. М.), но только ради Бога и в отношении к Богу… Творца должны любить в созданиях, а не создания как таковые… Бог называет себя Богом ревнителем (Исх. 20,5), потому что не терпит, чтобы любили что-нибудь, кроме Него»[10]. И в современных зарубежных богословских работах в полном соответствии с духом Библии любовь к богу нередко открыто превозносится над любовью к человеку. Один из крупнейших католических богословов Генри де Любак пишет: «Бог по своему существу является тем, кто не терпит разделения: если Его не любят исключительно, то Его вообще не любят»[11]. В приведенном высказывании легко просматривается созвучие мысли с положением католического катехизиса, изданного в начале столетия.

В условиях же победившего социализма церковь не может столь пренебрежительно относить человека просто к «тварям», к «созданиям», любовь к которым всего-навсего лишь «разрешается». Она находит более привлекательные слова, соответствующие изменившемуся отношению верующих к самим себе, их возросшему чувству личного достоинства. Но суть учения остается неизменной. Все верующие— дети божьи, рассуждает православный богослов, т. е. братья и сестры между собой. «Таким образом, смотря на ближнего светлым оком евангельской веры, мы видим в нем образ Божий, дитя Божье, брата нашего во Христе, Самого Христа Бога, и мы любим уже ближнего в Боге и ради Бога, во Христе и ради Христа…»[12] «Любя своего ближнего, — утверждает другой православный богослов, — через любовь к нему простираем нашу любовь к Богу»[13].

По мысли авторов, такое понимание говорит о высшем типе христианской «любви к ближнему», поскольку она поднимается до уровня любви к самому богу, видит в ближнем не просто человека, но образ божий, даже самого бога. На самом же деле здесь проповедуется не любовь к людям, а только любовь к образу божьему в них. Тем самым заповедь «любви к ближнему» теряет свое самостоятельное значение и выполняет чисто служебную, подчиненную роль по отношению к «первой и наибольшей заповеди» — заповеди любви к богу.

В баптизме этот принцип отстаивается с особой категоричностью: «Иногда наше сердце начинает привязываться к чему-то в этом мире — может быть, это какой-то человек, может быть, это какое-то сокровище, — тогда Дух Святой опять указывает на Христа, в терновом венке, в ранах и кровию облитого, и говорит: „Ты хочешь полюбить кого-то или что-то больше, чем этого Страдальца?!“»[14] Баптизм боится даже соперничества простой человеческой любви, любви мужа и жены. Вот как наставлял молодоженов во время бракосочетания баптистский проповедник: «В первое время вы будете часто смотреть друг на друга. Но при этом не забывайте как можно больше смотреть на Христа. Сидите у Его ног и почаще любуйтесь Его светлым образом… Чтобы вы, брат, и вы, сестра, не сделались друг для друга кумиром, Христос пусть будет всегда у вас на первом месте»[15].

Значит, и вторая важнейшая в христианстве заповедь, требующая по форме любить ближнего человека, сводится по сути к требованию любить опять-таки только бога, но уже не прямо, а косвенно, через его «творения», запечатлевшие в себе «его образ». В старательно возводимом богословами своеобразном единстве противоположностей — бога и человека— при ближайшем рассмотрении оказывается один и тот же объект любви — бог.

Согласно христианскому вероучений, бог — это всемогущее, вечно существующее начало всего видимого и невидимого, он — источник и средоточие человеческой жизни, а также ее конечная цель. Человек же по сравнению с богом значит меньше, чем песчинка во Вселенной. В баптистской песне говорится:

Так можно ли любить бесконечно всемогущее существо и еще какую-то песчинку? Человек, полностью отдавшийся беспрекословному служению богу, уродует свой духовный мир, он уже не может отдавать свои лучшие чувства другим людям.

Само понимание нравственности христианство неразрывно связывает с богом. То, что угодно богу, согласуется с его волей, объявляется нравственным. И наоборот, что противоречит воле бога, то греховно, безнравственно.

Из такой постановки вопроса о сущности нравственного и безнравственного, о необходимости для верующего отдавать всего себя богу, и лишь через него — людям, вытекает возможность спекуляции на религиозных чувствах верующих, возможность использования этих чувств для самых антигуманных дел. Ведь, согласно христианскому учению, истинный верующий не только сам должен сообразовать всю свою деятельность с волею бога, не только сам должен благоугождать ему, но и стремиться к тому, чтобы и все другие люди правильно познавали, истинно любили и достойно прославляли его. «Прямая обязанность христианина, — требовал дореволюционный православный богослов, — ревностно восстать на защиту имени Божия и на врагов веры, обличить их и предать законному суду»[16].