Читаем Прогулки с лектором онлайн бесплатно

1.

Сколько себя помню, всегда четвертого июля думал – вот сегодня четвертое июля. Сложно объяснить, что это за день для меня. Со школьных времен еще началось, когда в каникулы, первый месяц – июнь – пролетает, не успеешь глазом моргнуть, беззаботный пока еще, раз и нет его. Как пропустивший завтрак проглатывает воздушный яблочный штрудель. А с наступлением июля ощущаются первые признаки тоски. Август вообще весь в дурацких ожиданиях, и каждый день приближает к ненавистному первому сентября. Теперешние дети, я замечаю, таких тягостных ожиданий не испытывают. Так вот именно четвертого июля каждого года я в мыслях своих останавливал время. Двоякость – с одной стороны блаженство летней пока еще беззаботности и желание запомнить и оставить в себе, с другой – понимание, что скоро покатишься вниз с этой высоты. И так эта традиция благополучно дошла со мной до теперешнего времени. Раз или два за все время я пропускал четвертое июля и когда спохватывался пятого или шестого, досадовал на себя за это. Тогда грусть от утекающего, как в песочных часах неумолимо лета, связана была с нежеланием школы, сейчас же первое сентября – рядовая совершенно дата, а четвертое июля осталось. С этими мыслями спустился на террасу, прошел через сад, минуя каменную чашу фонтана, покрытую шершавыми высолами, с тонкими издающими неравномерный свист струями, бьющими из центральной его части, в виде загадочной совокупности малых львов и больших хризантем, пересек насквозь теплую липкую висящую облаком почти не освежающую изморось, прошлепал по лужам, выпаривающимся со скоростью масла на сковородке, и вышел на набережную. В это время дня она была девственно чиста, ни одной живой души. Хотя нет, от тени колокольни на почтительном расстоянии отделился силуэт велосипедиста, бывший до этого будто с ней одним целым, скатился вниз и смешался, перетек в марево поднимающегося от каменных плит жара. Есть еще пять минут, но как же быстро они пролетят. Кстати, утром был дождь, земля должна быть мягче, чем обычно, ну что ж и на том спасибо. Проходя мимо фонтана обратно, ловил на себе насмешливые взгляды львов. Выдернул торчащую из земли лопату (она зазвенела в руке как струна – с фиберглассовым черенком и особой наточкой титанового лезвия – единственное послабление, которое я себе мог позволить), осмотрел придирчиво и, не найдя никаких изъянов, вздохнул и, обогнув дом, направился в дальний угол сада, туда, где среди зарослей можжевельника лужайку газона пересекали ровные квадраты свежевскопанной земли.

Единственная претензия к лету, но достаточно ощутимая, заключается в необратимом ускользании этого самого благословенного времени в году, буйства красок, роскоши, прелести, которые надо просто и незатейливо использовать, и степень удовлетворения впоследствии в воспоминаниях о пролетевшем лете напрямую зависит от степени загорелости плеч и шеи, степени запыленности парусиновых выцветших брюк и стоптанности сандалий. От степени совершенной бесцеремонности (троганий, сдавливаний, прысканий и смешков) по отношению к тому, на что позже взираешь с воздыханием и даже мысли о чем обставлены всеми возможными почестями. Лето – очаровательная загорелая туземка в короткой цветастой юбке с сильными красивыми ногами (представил уже?). Она призывно поднимает руки в танце, тем еще более оголяя свои безумные ноги, от которых кружится голова. Она ждет твоих ласк и будто говорит: «Вот же я, возьми меня, дурачок». Но нет. Опять все та же суета, и каждый раз вроде бы не слишком неотложное дело, и даже в этой своей второстепенной неотложности все равно более важное, чем обычная летняя праздность, непродолжительное по времени, но неизбежно ломающее день на две совершенно негодные половинки. В какие-то моменты все таки негодуя на это свое бездарное неумение насладиться, оторваться по полной, откладываю все второ-третье- степенные неотложные вещи и окунаюсь с головой, вроде бы бесшабашно, вроде бы всепоглощающе в буйство лета, но то, что я позволил себе (изменив своей натуре хронического трудоголика) отодвинуть, отложить дела на потом, весь процесс наслаждения безнадежно отравляет. Еще более отравляет его осознание того, как я бездарно растолкал эти дела. Можно было сделать более искусно и умело и вот в следующий раз, когда я преуспею в этом, тогда уж точно мое наслаждение ничто не сможет омрачить. А пока приходиться довольствоваться (как торопливым согрешением с любовницей в машине) этим миксом – благословенным летом с примесью сокрушения и сожаления и надежды на будущие гораздо более безоблачные деньки. Лето не может надоесть как зима, когда в самом конце гонишь ее опостылевшую. Лето всегда заканчивается быстрей, чем хотелось бы, тем самым на финише вызывает нешуточную тоску по себе. И надо же случиться такому, может в качестве компенсации за эти мои мучения, что довелось мне оставшуюся (надеюсь) часть жизни прожить там, где большая часть времени в году лето. И даже не просто лето, а лето в обрамлении белоснежного песка и ласковых волн океанического прибоя. Приедается ли это, если дается простому смертному в таких неограниченных количествах? Конечно, как и все остальное. Но здесь важны не только величина девальвации (подозреваю, что это константа), но и та исходная точка, от которой ведется отсчет. Моя точка оказалась так сильно сдвинутой на этой шкале в сторону обратную той, по которой происходит обесценивание, что вряд ли что-то могло поколебать поселившуюся во мне перманентную радость от его непрекращающегося присутствия. Так думал я, но в тот самый момент когда усталый путник оказался безвозвратно вроде бы плененным своей Цирцеей, судьбе было угодно распорядиться так, что я полюбил осень. Нет, лета я не разлюбил, скорее мы с ним договорились оставаться хорошими друзьями.

Осенью пробуждается тоска, с помощью которой и можно сотворить что-то стоящее, во все остальные времена года мы вспоминаем осеннюю тоску, пытаемся ее представить, сымитировать, а осенью – вот она натуральная, не синтетическая, бери и пользуйся, черпай ложками. Пронзительную. Осенью гораздо легче почувствовать себя в утробе матери. Весной, пожалуй, ранней что-то похожее проскальзывает, но там она омрачена неизбежностью пробуждения. А здесь легкая и радостная тоска ухода. И откуда взяться в уходе этой странной легкости и радости, разве что от присутствия ожидания того, что за ним последует. Кстати, именно осенью от этого столь необходимого мне чувства собственного превосходства подташнивает сильнее всего. А еще, когда я смотрю на эту плитку, которой выложен пол террасы. Кто выкладывал ее, я не знаю, я купил дом с уже выложенной плиткой, но именно эта отполированная до блеска многими ходившими по ней при отражении от себя света солнца, клонящегося к закату, именно она в сочетании с фаской, снятой по периметру и делающей ее выпуклой и объемной, именно она более всего, ну кроме, пожалуй, осени наводит на меня ту долгожданную тоску. Камнетес, что вырезАл ее в скалистых отрогах Пиренеев белыми от каменной пыли руками, на короткое время отрывался от работы, но продолжая ее мысленно, и по этой причине ни на чем не останавливая взгляда, просто глубоко дышал через закрывающую его нос и рот повязку.

Считается, что упражнения в фехтовании позволяют прочувствовать схватку и закалить дух бойца и по этой причине я регулярно беру уроки этого искусства. А еще фехтование одно из немногих занятий, где все мастерство и тактика зашиты внутри, в самОй середине сложных скопления нейронов или в глубинах подсознания, как кому угодно. Не зря наверное на протяжении тысячелетий люди предпочитали самый главный вопрос – жизни и смерти – решать именно этим способом. С виду все просто – этот агрегат на пружинистых ногах, ему ничего собственно и делать не надо. Он просто вытягивает шпагу, которая становится продолжением его руки и делает несколько, скажем прямо, не таких уж быстрых шагов навстречу мне. И вероятность того, проткнет он меня или нет, целиком и полностью зависит от его желания совершить это сейчас. Или отложить на несколько мгновений. Шпага для него – живое существо и даже в том, как он берет ее в руку, некий ритуал. Обязательно ладонью вниз. Взять как-то по-другому, наверное, выказать неуважению к оружию, духу схватки, может даже какому-то богу фехтования. Затем поднимает руку, чуть отклоняя кисть, как бы под тяжестью рапиры, проводя взглядом от гарды до самого острия, и непременно при этом приветственно вскидывает голову. А потом как бы представляя мне ее, знакомя, выставляет вперед, рапира в его руках как дирижерская палочка, перст указующий на приговоренного. И какие после этого шансы у приговоренного, скажите мне на милость? Но вот уже больше года как я играю роль приговоренного, и, на мой взгляд, шансов у меня выйти из этой роли не особо прибавилось. Хотя, по словам моего учителя, я достаточно продвинулся, но скорей всего, он мне льстит. Мне даже удалось за все время раз пять уколоть его, позволил он мне это сделать или это явилось результатом его рассеянности, сложно судить. А может на это как-то повлиял рецепт, вычитанный мной в одной из старинных книг, посвященных этому древнему искусству. Он гласит – для того, чтобы овладеть им и продвинуться в его изучении, нужно преуспеть в некоем упражнении, которое названо там, кажется, прокалыванием пространства. Представить себя несущимся сквозь плотную пелену облаков и за каждым скоплением их таится следующее и далее еще и еще. Главное не останавливаться, не успокаиваться ни от усталости, ни по соображениям достаточности, ни от страха перед этим дерзким своим и неудержимым движением. И даже, когда подходит время миновать эту облачность и вырваться в чистую равномерную темно-синюю бесконечность и тогда продолжать пролетать его, не думая об окончании, понимая, что окончания не существует. При этом, как впрочем, и во всех других делах, уходя от одной крайности, стараться не впасть в другую. А именно, продолжая свое движение в пространстве, не раствориться в нем. Совсем не растворяться не получится, потому как преодолеваемое тобой пространство все равно неминуемо забирает часть тебя, но в твоих силах сопротивляться этому растворению и насколько хватает сил замедлить его. Может быть, даже жертвуя чем-то на этом пути, разумеется, кроме самого движения. И вот как результат – пять уколов, но дело даже не в них, а в том, что у меня стало гораздо лучше получаться уворачиваться от его атак, и не каждый, далеко не каждый его выпад заканчивается уколом. Подозреваю, что это универсальный рецепт, годный в равной степени и для других разнообразных и многочисленных способов и видов противостояния. А еще все, что направлено на развитие способности к противостоянию, служит по совместительству еще и созданию для нашего я прочного и величественного постамента. Это так крепко взаимно связано, такой корабельной цепью, что, кажется, одно без другого существовать не может. Жить в согласии с миром или противостоять ему. Все ведь состоит из этих двух начал и переходов между ними, но прежде чем учиться находиться в согласии, наверное, надо научиться противостоять, согласно принципу от простого к сложному. Можно и в обратной последовательности, но тогда существует опасность, что не захочется обучаться противостоянию. А надо ли вообще это уметь, обязательно разве уметь быть правым всегда и во всем? Дерево разве не противостоит ветру, оболочка плода разве не противостоит сочной мякоти в ее желании разлиться? Желание обнять мир и раствориться в нем не противостоит улавливанию витающих в нем сгустков и мучительному обертывание их в фантики слов? В какие-то моменты спохватываешься, как человек, который вдруг обнаруживает, что делает что-то не то, и пытаешься тогда занять себя каким-то привычным и обыденным делом. Противостояние хоть и стало для меня занятием профессиональным, но так и не превратилось в привычное и обыденное. Вытравить из себя хоть на время любые намеки на это, как лабрадор, выбравшийся из воды на сушу, старается вытрясти из своей шерсти все остатки влаги. Говорят, что специальным электродом прижигают определенные участок сердечный мышцы, избавляя тем самым от аритмии. Жаль, нет электрода, способного прижигать соответствующие участки мозга.