Читаем «Орки» с Востока. Как Запад формирует образ Востока. Германский сценарий онлайн бесплатно

Dirk Oschmann

Der Osten: eine westdeutsche Erfindung

© by Ullstein Buchverlage GmbH, Berlin. Published in 2023 by Ullstein Buchverlage GmbH

© Ведерникова Л.Д., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024 КоЛибри^®

Эта книга представляет собой развернутый вариант моей статьи о положении внутренних дел в Германии Wie sich der Westen den Osten erfindet («Как Запад изобретает Восток»), вышедшей 4 февраля 2022 года в газете Frankfurter Allgemeine Zeitung. Приведенные здесь официальные и частные точки зрения позволяют не только уточнить и дополнить аргументацию статьи, но и осветить предысторию и развитие описанных в ней явлений. А кроме того, они наглядно опровергают ошибочное мнение, будто я выступаю за некую «восточную идентичность». Ровно наоборот. Речь идет об одном из понятий в социальной философии Жака Рансьера: «дезидентификация»[1]. Статью также критиковали за недостаточную дифференциацию. На мой взгляд, дифференциация в нашем случае не что иное, как не видеть за деревьями леса. А сейчас самое время подумать о лесе.

Во времена, когда сама демократия стоит на пороге кризиса, тем более важно обсудить, каковы ее шансы на выживание у нас в Германии. Как легко нанести урон демократии, мы можем наблюдать на примере соседних стран, не говоря уж о повсеместном росте диктатур. Германии нечего надеяться на долгосрочную общественную стабильность, если кардинально не изменить тональность разговоров о «Западе» и «Востоке», если не прекратить остракизм, которому восточные земли систематически подвергаются уже более тридцати лет, если не остановить муссирование их радикально-политических, экономических и социальных недостатков. Чтобы решить проблему, необходимо наконец понять, в какой точке пути мы сейчас находимся. Вглядимся попристальнее. Вроде бы всё как на ладони, надо только четко сформулировать. По большому счету я не скажу ничего нового. Кто хотел знать – знает. Но вдруг удастся представить что-то в новом свете.

Концепция этой книги многократно была представлена в различных докладах, на панельных дискуссиях и, конечно, в упомянутой статье в FAZ (Frankfurter Allgemeine Zeitung). Отдельные читатели и слушатели почувствовали себя задетыми и подняли возмущенный гвалт, поскольку их спугнули с мнимой самоочевидности смыслов – насеста, на котором они, казалось, комфортно обосновались раз и навсегда. Этого можно было ожидать. Невозможно было предположить, что некоторые вещи будут истолкованы с точностью до наоборот. Надеюсь, внесение ясности и уточнение формулировок помогут устранить недопонимание. К тому же нелишне заметить, что в этой книге я описываю настоящее, жизнь в настоящем, но, разумеется, в контексте разнотипного прошлого, без которого нельзя понять нынешнее положение. Однако ситуацию я описываю не с точки зрения так называемой проблемы «Востока», а наоборот, как проблему «Запада», точнее, того, как Запад воспринимает и публично трактует Восток. В рамках этой реконструкции долговременных механизмов идентификации «Востока» исследовательский интерес сосредоточен преимущественно на предвзятости, стереотипах, ресентименте, схематизации и прочих деструктивных штампах, а также на последствиях подобной имиджелогии для общественной жизни в объединенной Германии.

Возможно, кому-то покажется, что речь идет о сугубо внутринемецком политическом конфликте, – поверьте, это не так. Те, кто недооценивает серьезность ситуации, не вполне осознают причины, по которым все большее число людей отворачивается от демократии, причем не только на Востоке, но и на Западе, в западном мире в целом. Ситуация в немецко-немецком обществе – всего лишь частный случай, обусловленный политическими, историческими и территориальными предпосылками, скажем, это особый случай проявления глобализации в западном сообществе. Наш социальный конфликт отражает в общем и целом контраст между материальным благосостоянием, властными структурами и коммуникациями Западной и Восточной Европы, но то же наблюдается и в США, Великобритании, Франции или Италии. В Соединенных Штатах есть противоречия между flyover country[2] и обоими побережьями, в Англии – конфронтация между anywheres и somewheres[3] (Дэвид Гудхарт), во Франции, опять же, главную роль играет противостояние города и деревни, а в Италии – давно известное неравенство между Севером и Югом. Так или иначе, триггером социального разобщения служит разница между городом и деревней, в том числе и в Германии. Политика зачастую делается в расчете только на хорошо образованные и, следовательно, мобильные элиты больших городов, которые стали движущей силой глобализации[4], в то время как сельские жители чувствуют себя «позабытыми-позаброшенными» и поэтому они голосовали за Трампа, выбирали Ле Пен или одобряли «брексит», как показывает анализ электорального поведения. Это характерно и для немецкого Востока, где большие города вроде Лейпцига, Дрездена и Берлина, который можно причислить сюда же, вовсе не являются фанатами АдГ[5]. Однако в тех местах, где бо́льшая часть населения не вовлечена в общественный диалог, а следовательно, не имеет адекватного представительства, у демократии возникает фундаментальная проблема. Если политику вершат высоколобые для высоколобых, то это связано и с тем, что доля депутатов без среднего специального или высшего образования за последние десятилетия снизилась до минимума, как, например, в бундестаге.

Описывать положение вещей в тот или иной отрезок времени – это и значит писать историю. Но какой она должна быть? Сейчас доминирует исключительно западногерманская точка зрения, согласно которой после Второй мировой войны Германия была разделена на ФРГ и ГДР, причем ФРГ осталась «Германией», а ГДР образовалась как «Восточная зона» или просто «Зона»[6]. После падения Берлинской стены в 1989 году ГДР, в соответствии со статьей 23 Конституции, «вошла» в ФРГ и с тех пор фигурирует в общественном пространстве не иначе как «Восток», который должен «наверстать упущенное и нормализоваться». Это публичная версия. А вот частная версия – анекдот, то бишь заряженная социальной энергией true story[7] 1992 года.

«Западный немец увел жену у восточного и говорит ему:

– Ну, отобрали у тебя землю, потом работу, теперь вот жену. И что такого?»

Вот так История отобразилась в истории. Коротко и ясно – лучше не скажешь.

История Германии между 1945 и 1990 годами – это разделенная история в обоих смыслах слова, хотя многим трудно признать ГДР частью общегерманской истории. После воссоединения – не в последнюю очередь из-за явной разницы между западными и восточными землями – разделенная история продолжается как раздельная история. Прошлое старых федеральных земель представляется нормальной историей, исторической нормой, в то время как прошлое новых федеральных земель просто цокает на бегу где-то в хвосте, вроде и вместе, а вроде и нет. Придерживаться ли и дальше этого положения или мы наконец подходим к тому, чтобы начать писать общую историю воссоединения, пусть и с характерными отличиями? Один известный и, наверное, благожелательный современный историк вразумлял меня, мол, нет нужды в такой метаистории, вполне достаточно рассказывать разнородные микроистории. Замечательно, что все мы читали Лиотара[8] и прошли школу постмодерна. Но как связать между собой множество предполагаемых микроисторий? Очевидно, что они не равноправны, ведь в конечном итоге какая-то из них возьмет верх над остальными. И я готов поспорить, что написана она будет не с восточно-немецкой точки зрения, хотя бы потому, что на университетских кафедрах Новейшей истории практически нет профессоров из восточных земель. А то, что нам нужно написать историю, чтобы понять самих себя, – ясно как божий день. Но кому будет дозволено представить такую концепцию или концепции? И с каких позиций? Западно-немецкие историки, выступающие в роли компетентных профи, ратуют за отказ от общей истории, а это означает, что ни при каких обстоятельствах Запад не поступится исключительным правом на интерпретацию и даже не допустит иной точки зрения. Однако расскажет ли Восток собственную историю (если вообще расскажет) на своей, так сказать, половине для прислуги, не имеет значения – кто вообще это принимает в расчет? Кажется, сама географическая демаркация внутри Германии располагает к такой удобно разделяемой и раздельной истории. Но, если мы сейчас не придем к пониманию разделенного после 1945 и особенно после 1990 года прошлого как общего прошлого, страна надолго останется разорванной и раскол из прошлого и настоящего продолжится в будущем.

Хочу сразу предупредить, что по образованию я не политолог, не социолог, не историк, а литературовед. Предмет моих исследований – немецкая литература 1750–1933 годов, за некоторыми исключениями; то есть мои научные интересы лежат далеко от тематики этой книги. Я выступаю здесь как дилетант, опираясь лишь на свой опыт неравнодушного наблюдателя[9]. Поэтому для меня естественно писать в стиле этнографа, объединяющего автобиографию и деятельное наблюдение. О том, что этот метод совмещения «индивидуальной и коллективной траектории»[10] эффективен, свидетельствуют книги французских социологов Пьера Бурдьё и Дидье Эрибона или немцев Оскара Негта и Штеффена Мау[11], а также недавние автобиографические романы Анни Эрно, Герхарда Ноймана, Кристиана Барона[12]. Это соединение субъективной истории и социального анализа философски обосновал еще Гегель, высказав мысль о том, что нужно быть полностью субъективным, чтобы стать полностью объективным[13], ибо общее проявляется в частном.

Помимо прочего, хочу сразу оговорить, что я веду речь исключительно о Востоке и Западе, о Восточной Германии и Западной Германии, о НУЛЕ и ЕДИНИЦЕ, о черном и белом. Tertium non datur[14]. Вместо дифференциации и релятивизации я делаю ставку на эскалацию, схематизацию и персонификацию коллективных высказываний, чтобы проявилось то, что в лучшем случае видится смутно, если вообще не остается скрытым. Книга охватывает ровно тридцать лет после присоединения, включая современность, но не ситуацию начала 1990-х, когда был взят тот решительный курс, который определяет нашу жизнь и сегодня, и в дальней перспективе. Нынешнее положение дел таково, потому что дела стали такими, но прежде всего потому, что все это время связи выстраивались и решения принимались – и по-прежнему выстраиваются и принимаются – в основном западными немцами[15]. Однако дальнобойность принятых решений зачастую просматривается только сегодня, в ретроспективе, ибо, как говорил Сёрен Кьеркегор, жить приходится вперед, а понимать лишь задним числом. С точки зрения Запада, существующая оппозиция ВОСТОК / НОЛЬ / ЧЕРНОЕ с одной стороны и ЗАПАД / ЕДИНИЦА / БЕЛОЕ – с другой образует предполагаемый естественный порядок вещей, в котором Восток, само собой разумеется, предстает исключительно шумным, темным, примитивным, иным, а Запад, напротив, благозвучным, светлым, культурным, самотождественным.