Читаем Доверие онлайн бесплатно

© София — 1980

Военно издателство

Перевод с болгарского языка

© Воениздат, 1986

Перевод И. Н. Марченко и М. Ф. Роя.

Однажды дождливой весенней ночью 1946 года Караосман, перейдя границу в районе Римской дороги, ложбиной вышел к покинутому людьми сельцу Коларе. Узкая мощеная улочка привела его к мечети. Не доходя каменной стены, за которой торчал белый минарет, Караосман, согнувшись, почти ползком пробрался под покосившимся плетнем на отцовский двор и в этот момент услышал, как по мостовой галопом проскакали кони. Он прижался к мокрым сосновым прутьям. Только когда топот стих, выпрямился и, озираясь, скользнул под навес двухэтажного дома, одряхлевшего, с провалившейся крышей, с дверьми и окнами, забитыми досками. В этом доме прошли его детские годы…

Теперь ему было сорок, но выглядел он гораздо старше. Маленькие прищуренные глаза под нависшими рыжеватыми бровями, узкая полоска усов, острые скулы, продолговатое жесткое лицо. Сотни маленьких и больших фотографий, на которых было запечатлено это лицо и анфас и в профиль, — лежали в папках наших и иностранных разведывательных служб. Пограничные патрули неустанно искали Караосмана. Но не зря его учили в специальных школах: он всегда заметал следы, выбираясь из самых замысловатых ловушек. Имя его нагоняло страх на жителей пограничья и доставляло массу неприятностей пограничной охране.

У Караосмана был особенный, отличный от других почерк: он непрерывно расширял сеть своих агентов в пограничных селах, но его люди друг друга не знали. Встречи с ними назначал обычно днем, где-нибудь в поле, избегая стычек с пограничным патрулем, но, когда столкновения было не миновать, нападал первым: швырнув гранату, открывал огонь из автомата и, прорвавшись сквозь этот, как говорили пограничники, огненный клубок, исчезал в зарослях.

Вот и теперь Караосман чувствовал себя словно загнанный волк, одинокий, измученный, теряющий силы. Настороженно оглядываясь, бросил возле дома несколько мелких камешков и только тогда немного успокоился. Сжавшись в углу под навесом, смотрел сквозь щель в калитке на другую сторону улицы, где протянулось кладбище, заросшее бурьяном, с торчащими над ним, словно человеческие головы, надгробными камнями.

Дождь усилился. Все, что было видно вокруг, превратилось в сплошную серую массу. Время встречи с Саиром приближалось. Вот-вот со стороны кладбища мог прозвучать знакомый сигнал. Прислушиваясь, Караосман молил бога, чтобы на этот раз помощник его был не один, чтобы привел наконец Арие. В третий раз посылал он Саира в Пловдив, в третий раз ждал здесь свою дочь, надеясь увести ее на ту сторону. Вслушиваясь в мерный шум дождя, Караосман чувствовал, как и шум этот, и невидимые испарения гниющего сена понемногу его усыпляют. Измотанный долгой дорогой, пригревшись, он медленно, незаметно засыпал, опустив подбородок на мокрую руку, — засыпал, хотя глаза были открыты, а палец лежал на спусковом крючке. Откуда-то долетел тихий перезвон колокольцев, потом в эту мелодию вплелись голоса, кто-то протяжно крикнул, залаяли собаки — вроде идет Караосман к мечети, вроде бы к людям, выходящим из широких дверей, ноги его шлепают по мокрому песку, их окатывают холодные волны, заполняя следы. Шагает он так по влажному песку, а протяжный голос словно гонится за ним: «Арие-е-е-е!» Караосман оборачивается. На всем пляже — только один зонтик, и под ним сидит Грейс, а рядом — Арие. Как она похожа на Жемине, на мать! В таком же точно платье — белом, полотняном, с вышивкой — Караосман когда-то впервые увидел Жемине…

Ослепительные вспышки молнии и сильный удар грома разбудили его. Привстав на колено, он слушал этот адский грохот, от которого, казалось, содрогаются горы. Ругнувшись, вздохнул облегченно и снова опустился в сено. Автомат в его руке дрожал. Осторожно подполз к водостоку, подставил руки под струю и стал жадно пить. Потом смочил лицо.

Дождь постепенно слабел. Мрак становился прозрачным. Мертвая тишина придавила восемнадцать домов и мечеть, брошенные в маленькой ложбине, со всех сторон окруженной зелеными холмами. Это было Коларе, его село.

Звук капающей воды раздражал его. Караосману казалось, что кто-то бросает камешки на туго натянутую овечью шкуру, — этот «кто-то» играл в нарды наверху в большой комнате, там, где когда-то он родился. Он опустил голову на сено, сжав ее руками… Там, в той комнате, повесилась Жемине. Последнюю ночь (после того, как зарубил фельдфебеля) он провел с ней. Утром его арестовали. Через шесть месяцев Жемине родила. По селу поползла молва, что ребенок — от фельдфебеля… Жемине, не стерпев хулы, повесилась. Оставила Арие семи дней от роду. Приехала сестра Караосмана из Пловдива, забрала девочку… Как всегда, когда хотел прогнать эти воспоминания, он прикусил ладонь, сильно сжав ее крепкими острыми зубами.

Что-то тяжелое упало с крыши и разбилось на плитах. Время встречи давно прошло, оставаться здесь дольше было опасно, однако Караосман не мог себя заставить уйти. Ему хотелось верить, что лишь дождь помешал Саиру явиться вовремя. Дав волю воображению, он представлял себе встречу с Арие, переход на ту сторону, ее помолвку с тем высоким пареньком, торговцем кожами… Заглядевшись на щель в калитке, он снова погрузился в дремоту, из которой его вывел звук тихих шагов.

Кто-то притворил осторожно калитку, но петли все же предательски простонали. Мелькнул силуэт, за ним — другой. «Засада!» — подумал Караосман и приготовился: положил перед собой две гранаты, снял с предохранителя автомат. Если бы сейчас явился Саир и подал сигнал, все бы пропали. Надо было действовать: обезвредить тех, кто притаился возле калитки, проскочить мимо и перебежать к кладбищу… Калитка снова скрипнула. Порыв ветра пригнул ветви ореха, они застучали по дощатой крыше. Шаги слышались теперь на плитах двора. Из мрака полз тихий шепот. Перед лестницей показались два силуэта. Кто-то выругался и вернулся к калитке, кто-то шагнул в его сторону. Караосман подгреб к себе сено и накрылся им. Звук тяжелых шагов затих совсем рядом с его головой.

— Чорбар! Я видел тень какую-то! — услышал он.

Над головой Караосмана зажурчало, и что-то теплое полилось на него. Потом человек отошел.

— Ну, идем, — услышал Караосман.

Сейчас уже можно было поднять голову: по плитам двора прошли друг за другом четверо солдат и канули во мраке.

Караосман выбрался из сена, отер лицо, потрогал мокрую голову, сплюнул, постоял какое-то время и шагнул в темноту. На улице осмотрелся и нырнул в кладбищенский густой бурьян.

Низко над землей ветер гнал рваные серые тучи. Они уплывали на запад. А он шел на север, к Краснову. Надо было добраться туда до рассвета. Усталость тянула его ноги к земле, а до села было еще три часа пути. Торопливо шагая, думал об Арие, пытался представить ее себе, хоть это и казалось ему глупым: ведь он ни разу ее не видел. Знал лишь, что родилась она в среду — двадцать один год назад! — и что его сестра вырастила девочку. Ему хотелось наведаться в Пловдив, но Грейс категорически запретил это, да и сам понимал, насколько велик риск. Пока шел тропинкой между молодых сосенок, перед ним снова и снова возникал милый образ Жемине, стоящей на зарешеченном балконе…

Внизу текла река. На том берегу, в небольшой лощине, было поле — единственное, что оставил ему в наследство отец. Мрак скрывал сейчас бывший его надел, но Караосман остановился и сел на холодный камень, вглядываясь за реку. Будто толкнуло что-то в грудь, он снова увидел Жемине… Блестят на солнце золотистые волосы, рассыпавшиеся по округлым плечам, сгибается и разгибается тонкий стан между длинными рядами табака, белое лицо под чадрой покрывается мелкими капельками пота. Собирает лист молодая жена, и голос ее, нежный и легкий, несется над Купеной:

Поет Жемине, отыскивая взглядом на поле пестрое стадо Караосмана, смотрит вниз — склоны пусты, исчез он куда-то снова, наверно, в корчме…

Из-за кустов орешника появляется фельдфебель, тот самый толстяк, который приставал к ней, когда была еще незамужней. Жемине выпрямляется, выпускает из рук наполненный фартук, отступает, спотыкается о зеленую кучу табачного листа. «Кара-а-а-а!» — кричит она, но крепкая рука фельдфебеля зажимает ей рот…

Идет Караосман по тропинке. Внизу зияет Медвежья нора, памятное место: там в тот прохладный вечер двадцать восьмого года он сидел и ждал… На дороге показался фельдфебель верхом на коне — возвращался с шестого поста. Караосман встал на его пути, схватил коня за узду. «Привет тебе от Жемине, господин фельдфебель!.. Ты вчера — я сегодня!» Сверкнул острый топор, фельдфебель потянулся было к кобуре, да поздно. Конь бежал один по дороге в Красново…

Погруженный в воспоминания, гонимый тревожными мыслями о несбывшейся сегодняшней встрече, Караосман приближался к северным окраинам Краснова. С хребта село виделось как на ладони — серый удлиненный эллипс, составленный из кубиков, перерезанный бурлящей рекой, вечно играющей на гладких серых камнях.

Только на нижнем, восточном конце эллипса то сильнее, то слабее мигали три тусклые электрические лампочки — мигали в зависимости от пульса маленького динамо. Они висели над штабом пограничного участка.

В тот же вечер в Красново, в школьном классе, собрались рабочие лесохозяйства. Все были в резиновых царвулях, запах которых, смешиваясь с запахом пота, наполнял небольшую, тесную комнату. Рассевшись за парты и стоя у стен, мужчины внимательно слушали командира группы содействия — Пармака. Этот человек, пожилой, с проседью в поредевших волосах, был и кметом, и командиром, и советчиком красновских жителей. Руководство околийского центра наметило его будущим секретарем партийной организации, для создания которой в Краснове уже созрели условия.

Пармак был краток: обстановка требовала как можно скорее разъяснить задачи членам группы содействия, чтобы все были готовы. Скользнув взглядом по усталым лицам и думая о том, что он уже сказал и что еще нужно сказать, командир закончил:

— Значит, ясно! Если штаб даст оружие, вы его получите. Если же…

— Даст не даст! — прервал его кто-то из-за парты. — Мы ведь будем преследовать вооруженного врага. Значит — даст!

Мужчины зашумели, поддерживая требовательного своего товарища. Всем хотелось получить оружие. Пармак поднял руку над головой, гул стих.

— Ты, Салих, глупости говоришь. В армии свой порядок. Ты ведь солдатом был!

— Ну, был. И ружье у меня было.

Все снова загалдели. С задних парт неслись возгласы:

— Пармак, Салих прав!

— Прав Салих, должны нам выдать оружие!

— Тихо! — сказал Пармак, водворяя порядок.

С первой парты поднялся человек в заячьей ушанке и, не ожидая, когда ему дадут слово, сказал:

— Ты, Пармак, больно уж здорово говоришь. Сам к нашим засадам небось с «манлихером»[1] приходил? А мы что, с топорами будем за Караосманом гоняться? Он от пограничников, у которых и винтовки, и автоматы, и бомбы, убегает, а мы — с топорами да с охотничьими ружьями…

— Бай Соко, ты совсем недавно в запасе, ведь на фронте был! А про дисциплину запамятовал. Я же сказал — в армии свой порядок! Но я просил оружие и опять просить буду.

— Ну, тогда другое дело! — закричали рабочие одобрительно.

Дверь скрипнула. Вошел, опираясь на палку, невысокий худой человек с живыми, быстрыми глазами. Наклонив голову к левой руке, которая была как-то странно согнута в локте — очевидно, не разгибалась, — он коснулся козырька кепки и снял ее. Затем, встав около стены, смиренно посмотрел на Пармака.

— Али, мы ведь договорились, — укоризненно сказал Пармак.

— Да ведь это не только твое дело! — взорвался Али. — Что ж ты меня в стороне оставляешь?

— Не оставляю я тебя, пойми. Я хочу, чтоб ты своим делом занимался. Ты целое поле охраняешь!

— Ну что ж, будь по-твоему, — огорченно проговорил Али.

Захлопнув за собой дверь, полевой сторож пошел в штаб — жаловаться на Пармака капитану Игнатову: сам обещал, а теперь не принимает его в группу содействия. Однако, увидев, что окна штаба не светятся, отправился вниз, на самый конец села.

Совсем стемнело. Начал моросить дождь. Али перешел реку по бревну и тропинкой поднялся к Шабанову — было там у него удобное место, куда он спешил каждый раз, когда штаб поднимал по тревоге группу содействия. Никому ничего не говоря, сидел там, в своем собственном пункте наблюдения, до тех пор, пока все оставались в засаде.

Едва он поднялся на холм, дождь начал хлестать что есть силы, и Али спрятался в дупло старого засохшего дуба. Сегодня вечером он не мог — да и желания не было — зайти в корчму Кирима: трезвым хотел явиться к Пармаку… Сторож был доволен, что сказал кмету в глаза: не только, мол, твое это дело… Ну и пусть не принимает в группу. Али и сам может ставить перед собой задачи и решать их. Так он размышлял, прислонившись спиной к ребристой, словно стиральная доска, внутренней поверхности дупла и слушая шелест листьев. Скоро сквозь прогнившую, заплесневелую кору дуба просочились тонкие холодные струйки и потекли ему за воротник. Вспомнил вдруг, что обещал Найде нарубить дров, а сам отправился почту разносить, а теперь вот — в засаду…

Его мысли прервали шаги — кто-то шлепал по тропинке. Али затаился. Человек, шедший со стороны села, миновал дуб и продолжил свой путь. Он был в широком плаще, и Али не мог его узнать. В темноте совсем не видел, идет ли тот по тропинке или свернул с нее. Скоро шаги затихли. Али хотел выбраться из дупла, но сообразил, что тот, наверное, где-нибудь поблизости — может, даже видел, как он спрятался в дупле. А может, он пришел вслед за ним?

Али высунул наружу ногу, решившись вылезти, но вдруг услышал два удара по дереву — будто дятел стучал по стволу. Прошла минута-другая, и снова прозвучали два удара с тем же интервалом. Он втянул ногу в дупло и весь обратился в слух. Внизу шумела река, поднявшаяся после ливня. «Это не Караосман! И что за сигнал?»

Али выглянул. Человек возвращался. Это был урядник Рашко Славеев, ведающий в штабе провиантом. Выбравшись из дупла, Али разулся и на цыпочках пошел следом за ним. Тот, ускорив шаг, спустился к бревну, перекинутому через реку, но не ступил на него, а свернул по берегу реки к лесничеству, обогнул его и зашел в лес. Не выпуская урядника из виду, Али спрятался за изгородью, решив ждать. Вскоре хлопнула дверь, но лампа в доме не зажглась. Опять хлопнула. Потом Славеев показался на улице, уже без плаща, и быстро зашагал к штабу. Оттуда долетали команды, слышалось ржание коней. Али следил за урядником до самых дверей штаба и, только когда убедился, что тот вошел в казарму, отправился к зданию общины. «Зачем, интересно, Славеев ходил к Шабанову? — думал он. — Кто и кому подавал сигналы? И почему неделю назад, как раз в прошлую субботу, поздним вечером урядник вышел со двора Саира, и не в калитку, а перелез через ограду?»