Читаем Слезы пустыни онлайн бесплатно

Это невымышленная история. Она охватывает период от 1979 года, когда я родилась, по сей день. Судан десятилетиями находился в состоянии войны, и Дарфур, мой родной край, пострадал особенно сильно. Я изменила некоторые имена и названия мест, чтобы защитить семью, друзей и общину. Полагаю, объяснять, зачем нужны такие предосторожности, не требуется.

Я шепотом напеваю эту колыбельную моему мальчику, моему крошечному малышу, убаюкивая его на руках. За окном нашей квартиры-клетушки грохочет уличное движение Лондона. Но здесь мы в безопасности, я и он, это маленькое сонное чудо, которое я прижимаю к себе с отчаянной радостью в сердце. И напевая, мыслями я переношусь домой, домой, в мою возлюбленную Африку.

Эту колыбельную напевала мне вечерами у огня моя милая, кроткая мама. Эту колыбельную пела моя горячая бабуля Сумах теплыми африканскими ночами, когда разрешала себе немного расслабиться и прорывалось наружу сияние ее сокровенной любви. Эту колыбельную мой чудесный, веселый, умный отец мурлыкал мне на ушко, качая меня на коленях и пропуская пальцы сквозь мои волосы.

А теперь эту песенку напеваю я — и снова оказываюсь в Африке, окруженная теплом любви и защитой своей семьи. Я напеваю эту песенку, и я снова с моим племенем загава, чернокожим народом Африки, горячим и воинственным и в то же время бесконечно щедрым и радушным к страннику. Я вновь в жарком, пряном, сухом воздухе пустыни, в моей деревне — дитя, облаченное лишь в пыль и счастье, — и жизнь моя поистине волшебна.

Я дома, с моей семьей, с моим народом, в моей деревне, я в Дарфуре.

Дарфур! Я знаю, что для вас это слово насквозь пропитано страданиями и кровью. Что это имя вызывает в воображении чудовищные образы кромешного ужаса и бесконечных бедствий, боли и жестокости, немыслимых для большей части цивилизованного мира. Но для меня Дарфур означает нечто совершенно иное: он был и остается невозместимой, неизмеримой радостью — моим домом.

Я пою эту песенку моему мальчику, которому нет еще и года, и размышляю о чуде его рождения — ибо оно дало мне мужество и волю к жизни. Без тебя, говорю я блестящим сонным глазенкам, я бы покончила с собой из-за всего этого ужаса, всего этого позора. Тьма одолела бы меня, утянула бы вниз, в свой жадный водоворот.

Мы, загава, свирепые, воинственные люди; смерть — насильственную, кровавую и даже смерть от собственной руки — мы предпочитаем бесчестью. В моем племени так было испокон веков.

— Знаешь, что такое групповуха? — Лицо солдата — маска ненависти, глаза впритык к моим, дыхание смердит.

— Думаешь, если ты докторица, то знаешь толком, что такое групповуха?

Второй солдат набрасывается на меня, придавливает к полу.

— Мы тебе покажем, что такое групповуха, сука черномазая!

— Возомнила, что можешь иностранцам лекции читать о групповухе?! — орет третий. — Уж поверь — ни хрена ты не знаешь. Зато мы на это дело мастера…

— А как наиграемся с тобой, может, и не прикончим, — изрыгает первый. — И вот тогда иди себе и болтай об этом всему миру…

Я пытаюсь отгородиться от воспоминаний, но порой ничего не получается и прошлое наваливается на меня, темное, удушливое, смердящее и злобное. Я по-прежнему вижу их лица, даже сейчас, словно все случилось вчера. Налитые кровью глаза, воспаленные от ненависти и похоти. Седоватая щетина. Нечистое дыхание, вонь застарелого пота и нестираных мундиров. Блеск клинка, когда один из них пытается срезать с меня брюки. Я с яростью брыкаюсь, метя ему в пах. Он вскрикивает от боли, приходит в себя и всаживает нож мне в бедро — мучительная боль от удара клинком и смертельная тяжесть, обрушивающаяся на мои связанные руки.

Я прижимаю сынишку к своему колотящемуся, испуганному сердцу. Это ты дал мне жизнь, волю к жизни, мужество продолжать. И благодаря тебе — и бесчисленным другим женщинам и детям, не сумевшим выйти живыми из этого кошмара, — я сейчас сяду за стол в нашей крошечной комнатке-спальне и, пока ты безмятежно спишь, начну записывать свою историю.

Меня зовут Халима. Вы должны запомнить мое имя, ибо это важно. Это важно потому, что его дал мне отец через семь дней после моего рождения на деревенской церемонии имянаречения. В некотором смысле отец провидел будущее, поскольку нарек меня в честь той, кем и чем мне предстояло стать.

Меня, своего первенца, отец любил больше всех. Знаю, так говорят все дети, но у нас с ним в самом деле была особенно тесная связь. Первые пять лет жизни я оставалась единственным ребенком и очень хотела братика или сестричку, с которыми могла бы играть. Но в то же время понимала, что, когда кто-нибудь появится, мне придется делить с ним родителей, а этого мне ни за что на свете не хотелось бы.

Когда отец бывал дома, я подолгу сидела рядом с ним, слушая его истории. Он рассказывал мне о нашем племени, загава, или о нашей семье, происходящей от древнего рода вождей. Еще он рассказывал мне о своем занятии — покупке и продаже скота, коз и верблюдов — и о разъездах по пустыням и горам Дарфура.

Однажды, когда я была совсем маленькой, мы лежали на циновках у огня посреди двора. В каждом углу нашего обнесенного изгородью участка стояла округлая глинобитная хижина, крытая соломой: одна для женщин, одна для мужчин, одна для моих родителей и одна для гостей. А в центре был деревянный навес с соломенной крышей. Под ним мы собирались всякий вечер, нежились у огня, смотрели на яркие звезды и разговаривали, разговаривали и смеялись.

Отец играл со мной в игру, похожую на «сороку-воровку», в которую европейцы играют со своими детьми. Он брал мою левую руку в свою и чертил на ладошке кружок.

— Тут живет верблюд, — объявлял он, глядя мне в глаза. Затем очерчивал такой же рисунок у меня на предплечье: — Тут живет корова, — затем выше: — Тут живет овечка…

Конечно, мы много раз уже так играли, и я знала, что будет дальше. Я хихикала, пыталась вырвать руку и убежать.

— Тут живет курица… — продолжал он, рисуя курятник у меня на плече. И затем, пока я отчаянно пыталась свернуться в клубочек, делал выпад в сторону моей подмышки: — А тут кто живет?!

Мы покатывались со смеху, пока он щекотал меня, а я отбивалась от него. Устав от игры, мы растягивались на циновках, растворяясь мыслями в темном ночном небе.

— Ты — моя любимая доченька, — бормотал отец, гладя меня по волосам. — Ты принесла огромную удачу нашей семье.

— А почему я приношу такую удачу, абба? — спрашивала я.

Абба — это «папа» на нашем языке загава. А я как раз была в том возрасте, когда постоянно хочется все знать.

Отец рассказал мне о празднике моего имянаречения. В нашем племени имя ребенка должно быть объявлено в течение семи дней от рождения. Мама и отец были так горды своим первенцем, что пригласили на праздник всех без исключения. Отец считался довольно зажиточным человеком в нашей деревне, поскольку владел множеством скота, овец и коз и десятками ценных верблюдов. Для того чтобы приготовить пир на всю деревню, он забил нескольких животных.

Мама отдыхала после родов — по традиции, ей полагалось лежать сорок дней. Посему моя грозная бабуля Сумах позвала нескольких деревенских женщин помочь с готовкой. Там были подносы, на которых высились горы кисры — плоских лепешек из сорго, испеченных на металлическом листе над открытым огнем. Там были чаны с льющейся через край асидой — густой кукурузной кашей. Там были миски с горами свежего салата, приправленного кунжутным маслом и лимонным соком. И было там огромное количество копченой говядины и козлятины с острыми пряными соусами.

Утром в день моего имянаречения к нам потянулись люди с дарами — пищей или сувенирами. Женщины были одеты в тобы — длинные одеяния из тонкого шифона всех цветов радуги. Незамужние девушки были одеты в самые яркие тобы с пламенно-алыми, огненно-оранжевыми и розовыми, как солнечный закат, узорами. Мужчины тоже были великолепны в своих белых парадных одеждах, покрывавших тело с головы до пят. Наряд довершал закрученный белый тюрбан — имма.

— Ты лежала в хижине, — рассказывал отец, — крошечное дитя под бочком у матери. Люди текли рекой, чтобы взглянуть на тебя. Но там была бабуля Сумах, а ты ее знаешь… Она прикрыла тебе лицо. «Можно нам посмотреть на личико малышки? Пожалуйста!» — то и дело просили ее. Но бабуля только злобно зыркала на них и невнятно бормотала, что должна охранять тебя от дурного глаза.

Дурной глаз — это проклятие, в которое свято веруют все загава и многие другие мусульмане. Пока мать лежала, бабуля Сумах присматривала за мной, и была она весьма суеверна. Бабуля не хотела, чтобы кто-либо слишком пристально смотрел на меня — из опасения, что человек замыслил скверное и глянет на меня дурным глазом.

«Она такая миленькая — какое имя выбрали вы для нее?» — спрашивали люди. Но бабуля Сумах зыркала на них еще более злобно и отказывалась проронить хоть словечко.

Отец мой дал строжайшие инструкции. Он не собирался сообщать мое имя до появления весьма почтенной персоны — деревенской знахарки. Когда та прибыла, отец провел ее на середину нашего жилища. «Я нарекаю нашего первенца Халима в твою честь», — провозгласил он, после чего провел знахарку в хижину, с тем чтобы она могла благословить меня.

— Почему ты назвал меня в ее честь, абба? — спросила я отца.

В нашем племени детей по традиции называют в честь деда или бабки. Я всегда хотела знать, откуда появилось мое имя.

— Ах, знаешь, это долгая история, — отвечал мне отец; глаза его смеялись в теплом зареве костра. — А тебе уже и спать пора…

Я знала, что он дразнит меня, и умоляла рассказать мне эту историю. Наконец, как это случалось почти всегда, он пошел на попятный.

— Сперва я хотел назвать тебя Сумах, в честь бабули, — продолжал отец. — Но она не позволила… — Он принялся вращать глазами, и я хихикнула. Мы оба знали, какова бабуля: она спорила всегда и со всеми, при любой возможности. — А потом я вспомнил обещание, которое дал себе еще молодым человеком. Однажды я верхом на верблюде сгонял скот. Верблюд споткнулся в русле пересохшей реки, и я упал. Деревенские обнаружили меня лежащим без сознания и были уверены, что я при смерти…

— Но ты не мог умереть, абба, — возражала я. — Правда ведь не мог?

Отец довольно фыркнул.

— Ну, они делали все, что было в их силах, но ничто не могло привести меня в чувство. Не помогали ни травы, ни снадобья. Меня разрезали вот тут, — он показал толстый белый шрам на шее. — Хотели открыть мне кровь и выпустить инфекцию, но и это не сработало. Не подействовали даже хиджабы факиров…[1]

Это было странно. Хиджабы — амулеты с мощными заклинаниями, которые изготавливают факиры, деревенские святые, для защиты и исцеления людей. Мы безоговорочно верим в их силу. И если даже они оказались бессильны, отец, видимо, был очень плох.

— Казалось, что я попросту решил умереть, — продолжал отец. — Наконец, меня отвезли к Халиме, знахарке. Она ходила за мной несколько месяцев, пока я не встал на ноги. Халима, несомненно, спасла мне жизнь. Как бы то ни было, я пообещал, что назову в ее честь одного из своих детей. Вот поэтому я назвал тебя Халимой.

Я была очень рада узнать, откуда взялось мое имя. Знахарка, приветливая пожилая женщина, частенько заходила к нам. Она отыскивала меня, звала: «Поди-ка, поди сюда, девочка, которую зовут моим именем!» — обнимала меня и трепала по голове. Мне всегда казалось, ей просто очень нравится, что у нас одно и то же имя. Но теперь я узнала истинный смысл того, что это значило для нее, для моего отца и для меня.

— Но почему я приношу удачу? — не унималась я.

Отец все еще не поведал мне эту часть истории.

Он рассмеялся, и глаза его блеснули, как огненные угольки:

— Ничего от тебя не утаишь, верно, Ратиби?

Это прозвище он дал мне после того, как однажды в каком-то большом городе увидел портрет знаменитой певицы Долли Ратиби[2]. На сцене она была неистовой и вдохновенной. У нее была такая же непокорная копна пушистых волос, что и у меня. Долли Ратиби жила в стране, которая называлась Южной Африкой, и пела о страданиях чернокожих африканцев по вине тех, кто считал себя лучше нас. По той или иной причине отец верил, что я вырасту в точности такой, как она.

— В день твоего имянаречения старую Халиму привели в хижину, — продолжал отец. — Она была почетным гостем, и поэтому бабуля позволила ей увидеть твое лицо. Халима наклонилась поцеловать тебя и заметила белую ресничку: несмотря на старость, ее маленькие глазки-бусинки ничего не упускали. Она позвала меня в хижину, показала ресничку и сказала, что это особое благословение, которое принесет удачу нашей семье. Так и вышло…

Я поднесла руку к лицу и коснулась ресниц. Как только я подросла настолько, чтобы понимать, что мне говорят, родители предупредили, что моя белая ресничка драгоценна, и велели никогда не отрезать ее. По поверьям загава, белая ресница означает удачу. Отец был убежден, что его животноводческий бизнес начал по-настоящему процветать именно в год моего рождения. Он даже сумел купить себе старый лендровер — первый автомобиль в нашей деревне.

Эта древняя развалюха цвета хаки, наполовину державшаяся на веревках и кусочках проволоки, казалась нам чудом современного мира. Когда я стала старше, мы пытались убедить отца продать его и купить что-нибудь получше и поновее. Но он отказывался. Слишком уж он привязался к этой машине, слишком много воспоминаний было связано с ней, и отец боялся, что они исчезнут вместе с лендровером.