Читаем Трилогия Лорда Хоррора онлайн бесплатно
Трилогия Лорда Хоррора
Скандальный роман Дейвида Бриттона, частично запрещенный в Англии в конце прошлого столетия. Добро пожаловать в кошмарный мегаполис Торенбюрген, где нью-йоркская архитектура в стиле арт-деко соединилась с терминальной машиной Освенцима. В этом городском аду Джесси Мэттьюс поет Сондхейм, Джеймс Джойс работает над новым романом, а Лорд Хоррор – экс-нацистский пропагандист и образцовый гражданин – прогуливается по улицам в поисках новых жертв для своих бритв. Трилогия рассказывает о похождениях в альтернативной вселенной Лорда Хоррора и двух его помощников – мутантов-близнецов Менге и Экера – жертв экспериментов фашистского доктора-убийцы Менгеля. Содержит нецензурную лексику.
Серия: Трилогия Лорда Хоррора
ФантастикаDen Maschinenmenschen wird die Erdegehoren.
Все остроумие на свете – впустую для того, у кого его нет.
Человек есть воплощенный половой инстинкт, ибо своим происхождением обязан совокуплению, и желанье его желает совокупляться… Половой акт – непрестанное помышление о нечестивом и невольном, неотступная греза о непорочном, ключ ко всем намекам, всегда готовый повод к развлеченьям, неистощимый источник шуток.
Сдается мне, жизнь есть весьма прискорбное шутовство.
Если б не война, у Хитлера все бы получилось. Равносильно тому, что если б не евреи, Хитлер был бы не нужен. Почти без всяких оговорок лорд Хоррор одобрял этого человека.
Полностью достижения Хитлера осознавали только теперь; в мифическом отождествлении, что ему сообщали вожди Запада; и в примере для подражания, который Франция, Англия и Америка нашли в его, по их мнению, новом консерватизме. Самого его едва ль можно было упрекнуть в том, что державы эти совершенно не поняли ни его позиции, ни его железной непримиримости перед лицом бедствий. История сама себя переписывает – с главными героями или без них.
Не мигая, лорд Хоррор, английский диктор радио, смотрел на яростное бирманское солнце. Времени было половина восьмого
Хоррор оглядел небо – нет ли где воздушного корабля. Кости его ощущались полыми, он провел когтистой рукой по лбу. Уже закипала новая мигрень. Сам себе замурлыкал он старую сентиментальную мелодийку. Слова всплывали у него в голове, как облачка пчелиной спермы, меж тем как более глубинные мысли пробуждали в нем воспоминанья о давно растраченном времени…
«Мне перепало многое, о чем я не жалею…»
«И вот сижу в уютном кресле я, тихонечко старею…»
«И вспоминаю скромную истсайдскую квартиру без лифта, в третьем этаже, где в детстве жил я мирно…»
«Совсем не рай, но в той грязи, убожестве и прочем был милый ангел, и его мне не хватает очень…»
На память ему приходило все больше строк, и он превращал слова в песню. Голос его начал подниматься с нижней октавы, глубокий бас стряхивал росу с корзинок цветов.
«Моя идише-мама, прошло так много лет!..»
«Моя идише-мама, я целовал морщинки на твоем челе…»
Голос Хоррора вознесся до сиплой мольбы: «Как я хочу взять ее за руку, пусть больше не грустит!»
«За все, чем огорчал ее, пускай меня простит…»
«Она не знала отдыха, а радость ее зыбка, и все сокровища… в моей младенческой улыбке…»
«Я всем обязан маме…»
«Скажу вам это не тая!»
«Моя седая… идиш-мама, чудесная…»
«…моя!» Голос Хоррора воспарил.
Будь он помоложе и по-прежнему на полковой службе, песенка была б посерьезней. Он видел, как Исси Бонн пел ее на пирсе Уигэн. Тот день пах так же сладко и горько, как этот, жаркий и душный. На миг он вернулся на сцену Олдэмского «Ампира», на те же подмостки, что некогда носили на себе Лилли Лэнгтри и Весту Тилли. В дневном представлении он спел милый дуэт с Грейси Филдз, девицей из близлежащего Рочдейла, умно рифмуя «лунный» с «июнем». В своем сольном выступлении он исполнил траурную версию «Шилом по башке», которую оценили не только завсегдатаи Бромптон-стрит в партере, но и мелкопоместное дворянство из «Леска» на галерке. Олдэм, Мэнчестер, Лондон, Дублин, Нью-Йорк, Берлин… куда падет его судьба?
Лорд Хоррор раскрыл свои пучеглазы сверканью по-прежнему пустого неба. Он признавал, что сговорился с грезами. Нетерпеливо вздохнул и принялся расхаживать по обширной колониальной гостиной. Лопасти двух черных вентиляторов медленно вращались над ним, едва ли циркулируя воздух.
Одет он был в как можно меньшее количество уставного армейского хаки. Несмотря на это, кожа его, желтая и выдубленная старостью, лоснилась от пота. Тело его было сухопарым, едва ль не истощенным. Отдельные же части, вроде необычайно толстых губ, выглядели до странности округлыми и женственными. Крючковатый нос мог быть и еврейским. На высоких боках черепа волосы у него не росли; скальп, веснушчатый и блестящий, был туго натянут на кость. А на макушке торчал густой пучок жестких рыжих волос.
Он прекратил расхаживать и выхватил несколько листков бетеля из лакированной шкатулки на своем рабочем столе. Поднес ярко-красные листья к губам и раздраженно сунул в рот. Жуя их, он снова вышел на открытую веранду.
Прямо перед ним возносился пыльный кривой ствол пальмы; а за ним – яркое ультрамариновое небо, и ниже – плоское море. Высоко в зените на тепловых волнах, поднимавшихся от пляжа, кружило несколько стервятников, если и дрожа крылом, то неявно.
С этой точки обзора открывался широкий вид на южный кончик острова. Справа из Мандалая вытекала громадная и охристая Иравади, берега ее объяты двумя ярко цветущими руками первобытной зелени. Затем – обширные пустоши рисовых полей, а еще дальше за ними – обряженные в джунгли черноватые на вид холмы.
Правее, на переднем плане, почти прячась от взгляда, стояли рощи зеленых фикусов. Из их крон, подобно копьям с золотыми наконечниками, вздымались элегантные шпили деревенских пагод.
Прямо под ним на участке крепости раскинулись его сады, а дальше высились громадные каменные стены базы с южным входом. Из широких спаренных ворот прямо к каменистому берегу тянулся проспект, обсаженный пальмами. После развилки проспект уходил влево, к посадочной полосе и другому скалистому участку, о который в отчаянии разбивалось безудержное море.
Угрюмый горячий пар, поднимавшийся от листвы у реки, вскоре станет непереносим. Порывы ветерка с океана уже пахли очень сладко, и лорд Хоррор ощущал, как наслажденье утраченной любви – леди Лабии Мажор – окатывает его темной дымной волной.
Он быстро отпрянул от неба – так, словно заглянул за его синеву в электронный менуэт Полярного Света. Французом нигде и не пахло, и в попытке чем-то себя занять он перешел в комнату, где размещались мощные компьютеры «Би-би-си», мониторы и передающие устройства. Возможно, он слишком рано встал, и ничего перехватить с приемников не удастся. Накануне вечером «Диапазон Пантера IV», настроенный на мониторинг глубокого космоса, дал сбой и записал Обезьяний голос из Грядущего (или дальнего Прошлого). Он вполне привык уже получать выбросы из пространства – отраженья, биенья пульсаров, пульсации квазаров, фоновую статику, – но ничего подобного раньше не принимал. Обнаружив то, что осталось от трассы прохождения сигналов на пленке, он с любопытством обшарил эфир и снова отыскал голос. Теперь тот возобновился нескончаемым загадочным шепотом:
– Я говорю нациям, о нациях и для наций; я говорю нациям, о нациях и для наций; я говорю нациям, о нациях и для наций…
Лорд Хоррор пришел к заключению, что голос этот ведет некий отсчет и по тону выстроен так, чтобы производить впечатление постепенного затухания. Но он был уверен, что передача ведется не с Земли; казалось, она исходит откуда-то из-за Юпитера.
Удостоверившись, что прием по-прежнему осуществляется, он вдруг решил немного подышать воздухом. Отключил тяжелые головные телефоны танково-зеленого цвета, которые надевал для прослушивания, и, не сняв с головы гарнитуру с болтавшейся на тонкой шее короткой витой парой, вышел из комнаты. Он дождется Фютюра Тама снаружи.
Сделав шаг из своего экваториального орлиного гнезда, он незамедлительно воздвигся на тропе, вившейся по садам. Хоррор сам их распланировал, посетив остров в 1944 году, когда война за грезу Райха была, казалось, проиграна. Сады заполняли участок целиком, окружая здания крепости тонизирующим поясом излучения, в которое сам он часто погружался. Ярко окрашенные цветы успокаивали его. Если верить чешскому космологу и пангигиенисту Эдмонду Секею, растения накапливают космические лучи и притягивают радиацию непосредственно из высочайших источников вековечных океанов вселенской энергии, которые Хоррор научился укрощать.
Он извилисто двинулся сквозь листву и цветы. Растения здесь он собрал со всего света. Вот английская часть. Он пробился через прокосы флоксов, шпорника и шток-роз, прижимавшихся к его лицу и телу. Дикая земляника, сраженная знойными условиями, лежала медленно гнившими отдельными кочками вдоль мшистой дорожки. Над головой его собрались в кучу гигантские петунии, до того высокие и густые в чужеземном климате, что едва не превратились в деревья. Повсюду высились гаргантюанские капуста и фасоль с их желтыми соцветьями, толстыми и узловатыми стволами, а также заросли лука-порея с поникшими пурпурными цветками. Тюльпанное дерево обозначало конец экспозиции, и он вдруг оказался на амазонском лугу.
Хоррор причмокнул толстыми губами. Если б только Хитлера, всего траченного и криптогенически замороженного в берлинском бункере, можно было воскресить энергией цветов! Эта мысль в свое время сады и вдохновила. Но среди широко распространившихся и тайных реликтов Райха логистика проведения подобного эксперимента по-прежнему была чересчур трудна. Достигнуть необходимой организованности займет годы, если не десятки лет. К тому времени крепость и ее уникальные вещательные мощности вновь зарастут джунглями. Тайна цветов умрет вместе с ним. Хоррор тяжко вздохнул и покачал головой. Как же ему не нравится быть
Он засунул руки поглубже в карманы шортов и двинулся вперед сквозь некромантические ароматы. Шел Хоррор, будто некая крупная нектарососущая птица, смакующая собственное царство. Головные телефоны его свалились на шею и теперь, реагируя на излученья растений, испускали непрерывное шипение. Сегодня его настроению ирония не полагалась – скорее, готовясь к Фютюру Таму, ему следовало озаботиться процессом остуженья крови.
Питомник местных деревьев и кустарников. Здесь росли огненные деревья с вильчатыми зонтиками кроваво-красных цветов, плюмерии со сливочными цветками без ножек, пурпурные бугенвиллии, алые гибискусы, розовые китайские розы, желчно-зеленые кротоны и перистые опахала тамариндов. Перемена в излучении была мгновенна, и он ощутил, как весь сжался.
Над ним висели человечьи тела. Тела цеплялись за ветви. Они были наги, в различных фазах смерти и распада. Некоторые тут разместили давно, они были стары и иссохши. Иные, моложе и свежей, еще сочились и разлагались. Несколько еще жили – слабо подергивались в своих узах, присоединенные к ветвям медными проволоками, члены их распялены, как у морских звезд.
Лорд Хоррор осуществил «стихийный контакт», встав под недавно убитым кули. Звук у него в головных телефонах сменился на пронзительное верещанье, и когда он постукал по ним пальцем, труп причудливо задергался. По его коже пробежали искры электричества и потекли наружу по молибденовому кабелю, что связывал его со следующим телом несколькими ярдами дальше. Второе тело тоже задергалось в свой черед. Гораздо старше первого, от него остались почти одни кости, и вокруг торса была грубо обмотана витая пара, чтобы хоть как-то сохранить ему форму.
Среди ветвей висело кругом с дюжину таких тел, каждое связано с другим посредством кабеля. Образовывали они собою контур, по которому тек ток. Лорд Хоррор еще несколько раз пристукнул по телефонам. Свирепо задрыгавшись, тела вспугнули крупную стаю багрово-красных ар, и те шумным роем вспорхнули в солнечный свет и полетели прочь над пологом листвы.
Он еще помнил то время, когда недостатка в добровольцах не было. Можно было не прибегать к восстановлению тел, как сейчас; и добровольцы, которых не использовали как проводники, с готовностью предоставляли иные утехи. Под тропическим солнцем он потрошил множество юных евреек, морскими судами доставлявшихся из Польши и России. Разобравшись с ними, лорд Хоррор их свежевал. Иногда из кожи мертвой женщины изготавливал маску и прилаживал себе на лицо. Если был в настроении – надевал их срамные части, как украшения. Сплетал воедино груди дюжины различных женщин и носил мягким бронзовым шарфом на плечах. Если солнце льстило по-особому, пристегивал к ушам их влагалища, чтоб мягко шелестели они на теплом ветерке. Пухлые лабулы терлись о его нарумяненные щеки, неся к ноздрям нежный океанографический запах. Стальным кинжалом он выдалбливал кости и хрящи из ампутированной ноги еврейки и носил, как кисет, над своим выставленным напоказ пенисом.
