Читаем Шерсть и снег онлайн бесплатно

Жозе Мария Феррейра де Кастро — видный прогрессивный писатель Португалии, представитель интеллигенции, борющийся за демократизацию страны, за мир. Творчество Феррейры де Кастро известно за пределами его родины; романы писателя изданы на нескольких языках.

Феррейра де Кастро родился 24 мая 1898 года в деревне Осела на севере Португалии. Двенадцатилетним мальчиком он уезжает в Бразилию. Тяжелые годы, проведенные на чужбине, в одном из отдаленных районов страны, послужили для будущего писателя источником большого жизненного опыта и впоследствии были им ярко описаны в романе «Селва». Благодаря исключительной силе воли он стойко переносит трудности и лишения и, преодолев все препятствия, осуществляет свою мечту — становится журналистом.

В 1919 году Феррейра де Кастро возвращается на родину.

В 1928 году он выпускает свой первый роман «Эмигранты». В 1930 году появляется роман «Селва», который завоевывает автору широкий круг читателей. Эту книгу называют великой эпопеей лесов Амазонки.

Позднее Феррейра де Кастро публикует ряд романов, посвященных различным сторонам португальской действительности. Таковы «Вечность», «Холодная земля», «Буря». Роман «На повороте» рисует политическую обстановку в Испании в первой половине 30-х годов. В романе «Миссия», действие которого происходит во Франции во время второй мировой войны, показаны позиции различных слоев французского общества в вопросе защиты родины.

Роман «Шерсть и снег», впервые опубликованный в 1947 году, — наиболее глубокое и народное произведение писателя.

Перед нами открывается картина изнурительного труда, нищеты и бесправия португальских рабочих-текстильщиков.

События романа развертываются в годы второй мировой войны в крупном центре шерстяной промышленности Португалии — Ковильяне. Главный герой книги, Орасио, — отсталый крестьянский парень, который поступает на фабрику и постепенно превращается в передового сознательного рабочего. Важное место в романе отведено старому ткачу Маррете, одному из руководителей забастовочной борьбы на фабриках Ковильяна. Маррета помогает Орасио понять положение и роль рабочего класса, вселяет в него веру в светлое будущее человечества. «…Наступит день, и люди станут братьями… не будет больше так, что у одних все, а у других ничего. Изобилие придет во все дома… И придет конец всем войнам, и исчезнут границы между государствами. Человечество станет единым…», — говорит Маррета.

Политические условия в Португалии не позволили Феррейре де Кастро открыто и полно описать рост рабочего движения в стране.

В 1957 году, выступая на конгрессе португальской демократии в городе Авейро, писатель сказал: «Редкая португальская книга не встречает противодействия со стороны цензуры. Писать романы, особенно после 1935 года, это самоистязание для тех, чей образ мыслей не соответствует существующим порядкам…»

И все же Феррейра де Кастро показал в этой книге, что рабочий класс Португалии, несмотря на репрессии, борется и будет бороться за свои права. Один из героев, ткач Рикардо, в конце романа говорит Орасио: «В субботу вечером у нас будет собрание, здесь, в Ковильяне, у Илдефонсо. Надо продолжать… Понимаешь? Мы должны продолжать…»

Феррейра де Кастро принадлежит к плеяде писателей, которые следуют реалистическим традициям португальской литературы прошлого, традициям выдающегося романиста XIX в. Эсы де Кейроса (1843–1900), призывавшего не только правдиво отображать действительность, но и содействовать ее изменению к лучшему. В эту плеяду входят и Алвес Редол, и Соейро Перейра Гомес, книги которых издавались в Советском Союзе (Алвес Редол «Фанга», Соейро Перейра Гомес «Лишенные детства»), и немало других талантливых литераторов.

Передовые писатели Португалии ставят свое творчество на службу народу, выступают в защиту его интересов. В своем очерке «Хлеб и свобода» (1957) Феррейра де Кастро писал: «Португальский народ нуждается в хлебе и свободе, в праве не только на самое необходимое, но и на удовольствия, которые жизнь может дать. Пока же у него есть право лишь на страдания…»

Роман «Шерсть и снег» — большой подарок писателя португальским трудящимся, большой вклад в португальскую литературу.

А. Торрес

А. Феррейра

Первые ткацкие станки для обработки шерсти появились в этих краях еще в туманном прошлом — трудно даже сказать, когда это было. Человек ткал тогда в своей пастушеской хижине, построенной либо у подножья гор, либо на склонах. Зимой, когда пастухи покидали горные пастбища, вслед за ними спускались голодные волки и кружили возле человеческого жилья. В этих уединенных местах часто слышались их завывания, на снегу отражались их страшные тени. Горы, на которые не могла подняться ни одна повозка и куда удавалось взобраться только пешком или верхом, казались и выше и больше, чем на самом деле. Из всех ущелий, из всех долин ползли легенды и поверья; эти сказки рассказывались вечерами у костра и наполняли страхом сердца пастухов.

Человек пришел сюда много веков назад, но этот край всегда был слабо заселен; в немногих поселках каменные хижины жались друг к другу, словно желая защититься от окружающей дикой природы. Горные духи были хозяевами всех этих величественных хребтов, всех этих отрезанных от мира владений, где они проходили незримой поступью призраков…

В начале лета овцы, прежде чем их перегонят высоко в горы, оставляли хозяевам свою зимнюю шубу. Промытая умелыми сильными руками и спряденная затем шерсть в один прекрасный день попадала на ткацкий станок. Человек ногами приводил в движение примитивный деревянный механизм, а руки его вершили чудо превращения грубого сырья в прочную ткань. В те далекие времена это был домашний промысел, которым каждый занимался для себя; горы давали только шерсть и рожь…

Постепенно жители Ковильяна и его окрестностей сделались искуснейшими мастерами по изготовлению камвольных и суконных тканей. Вот тогда-то короли и их приближенные и обратили внимание на многочисленные ткацкие мастерские, разбросанные у подножья гор, и то поощряли их, то притесняли обременительными налогами. Из Фландрии стали поступать ткани, отличавшиеся более совершенной выделкой; несмотря на это, скромные ткацкие станки ковильянских ремесленников продолжали работать.

Затем Португалия открыла далекие земли, а также морской путь в Индию; теперь понадобилось одевать жителей заморских стран — в обмен на все то, что они добровольно или по принуждению отдавали пришельцам. И ткацких мастерских в горах стало еще больше. Каждый работал по-прежнему в своей лачуге при свете очага зимой и с распахнутой дверью летом. Самый большой дом в Ковильяне принадлежал тогда богу. Но вот в городе выросло здание больше церкви — первая текстильная фабрика. Многие ткачи бросили свои мелкие мастерские и пошли трудиться сообща. Из Англии и Ирландии прибыли мастера, чтобы научить ковильянцев своему искусству. Местной шерсти уже не хватало; ее начали покупать в Алентежо и других районах страны. Текстильные предприятия стали одевать королевскую армию. Каждое столетие в ткацком деле появлялись новые усовершенствования, и по берегам двух рек, спускавшихся с горного хребта и обходивших с обеих сторон Ковильян, сооружались новые фабрики.

Так настало время, когда в ткацком производстве произошел переворот. Теперь речь шла уже не о лучших рисунках ткани, не о выделке, а кое о чем более серьезном — о механизации. В туманных английских краях священник Картрайт изобрел механический ткацкий станок. Вода, вращая большие колеса, стала приводить в движение машины, что до сих пор делал человек.

Все меньше горных жителей пасли своих овец и сами ткали шерсть. Почти все поступали на фабрики. Им приходилось теперь существовать на определенную заработную плату, независимо от того, хватало ли ее на удовлетворение насущных нужд. Никто не помышлял увеличить их заработки: хозяевам нужна была дешевая рабочая сила, чтобы ткани местного производства могли конкурировать на рынке с иностранными.

Люди проводили на фабриках дни и ночи, покидая их только по воскресеньям. Тогда они старались забыться, не думать об этой тюрьме. Они уже не видели овец, не слышали печального звона их колокольчиков; они видели лишь шерсть, которую очищали и мыли, трепали и расчесывали, из которой делали пряжу и ткань; повсюду они видели шерсть.

Промышленность развивалась. Теперь самыми большими были не только церковь и фабричные здания: в городе выросли величественные особняки фабрикантов. И вся страна заговорила о процветании Ковильяна.

Позднее произошел новый переворот. Огромные колеса, вращавшиеся на речушках, остановились: силу воды заменило электричество. К тому времени на некоторых фабриках уже работали вместе отцы, сыновья и внуки. На смену сотням ткачей, что когда-то жили в горных поселках, пришли тысячи. Ловкие посредники; которые, располагая скудными средствами, покупали пряжу у одних, отдавали ткать другим и продавали материи третьим, в конце концов исчезли, вытесненные крупными промышленниками. Исчезли и домашние мастерские. И остались лишь большие фабрики с тысячами рабочих.

Отечественной шерсти перестало хватать. Начали ввозить сырье из-за границы: из Австралии, из Новой Зеландии, из Южной Африки. Далекие стада через океан снабжали фабрики Ковильяна и окрестных поселков.

Однако текстильное производство подвергалось постоянным колебаниям. Фабрики то работали без устали, то из-за нехватки сырья или сокращения сбыта — неполный день. Тогда мужчины, женщины и дети, вручившие свою судьбу шерсти, оказывались перед лицом еще более острой нужды, чем та, в какой они жили постоянно. В периоды свертывания производства Ковильян вместо тканей вывозил девушек для публичных домов Лиссабона…

Общая судьба связала воедино потомков первых ткачей. В XX веке в горах чаще пастушеских свирелей слышались жалобы, протесты, ропот людей, которые, объединяясь, требовали хлеба.

Как только козы и овцы дошли до скотного двора. Пилот счел свою работу законченной. И прежде, чем пользовавшийся его услугами пастух зашагал домой, побрел к поселку. Поджав хвост, почти задевая мордой землю, он плелся печально и озабоченно, как всякий бродячий пес, потерявший вкус к жизни. Внезапно Пилот учуял в воздухе нечто знакомое. Он поднял кверху голову, глаза его, до этого тусклые, заблестели, хвост загнулся, как ручка зонтика. Дорога была полна искушений и обязательных остановок, учрежденных собаками, которые пробегали здесь много веков кряду — с того времени, как существовал Мантейгас. Пилот часто задерживался, орошал камни, стволы старых каштанов, углы ветхих домишек. Делал это весело и торопливо, а затем бежал дальше: он почуял своего хозяина, которого так давно не видел. Этот запах все приближался, и волнение пса усиливалось. Наконец он увидел хозяина…

Орасио был вместе с Идалиной, которую Пилот тоже знал. Они сидели на большом камне, в верхней части поселка. Орасио был настолько увлечен разговором с девушкой, что не обратил внимания на появление пса. Пилот на мгновение остановился, вильнул хвостом, по телу у него пробегала радостная дрожь. Потом решился и униженно уткнулся мордой в бедро хозяина — это вошло у него в привычку в ту пору, когда они вдвоем пасли скот высоко в горах.

Теперь хозяин заметил его присутствие. В этот день Орасио вернулся с военной службы и на радостях от встречи с отцом и матерью, с соседями, и особенно с Идалиной, еще не вспомнил о своем старом товарище… Он погладил собаку по голове и растроганно воскликнул:

— Смотри-ка, Пилот! Мой Пилот!

Идалина мельком взглянула на пса. Вид у нее был невеселый. Орасио продолжал свой рассказ:

— Я уже говорил, что наша казарма зенитной артиллерии находилась на самом берегу моря. Оттуда были хорошо видны суда, идущие в Лиссабон. Иной раз это был такой большущий корабль, что казалось, он никогда не может затонуть. Неподалеку находился Эсторил. Ты слышала об Эсториле? Вот красивое место! Чудесный, бескрайний сад!.. Там даже сосны кажутся садовыми деревьями! Розы обвивают их стволы до ветвей… Дороги чистенькие — чище, чем пол в церкви! Во время отлучек в город мне никогда не надоедало любоваться всем этим. На улицах много автомобилей… Пестрая, шумная толпа… И больтают на разных языках, в которых мы ничего не смыслим…

Неожиданно Орасио прервал свое повествование. По сдержанному молчанию Идалины он понял, что ее не интересует этот рассказ и она думает о другом. Он отмахнулся от Пилота и, словно оправдываясь, сказал:

— Я заговорил об этом главным образом из-за тамошних домов. Особняки здешних фабрикантов и сравнить нельзя с теми, что в Эсториле! Они там на редкость красивые!.. Все окружены садами, которые цветут даже зимой. Я без конца расхаживал перед ними, заглядывал внутрь и думал: вот где можно хорошо жить, не то что здесь, в наших краях! Но кое-что в этих больших, нарядных домах мне не понравилось. Мне показалось даже, что, будь один из них моим, я бы в нем просто погиб. Все это хорошо для людей с другими привычками, для богачей, которым нравится спать в отдельных спальнях и иметь много комнат. А я хочу всегда спать, прижавшись к тебе…

Орасио посмотрел на девушку пылким взглядом и засмеялся. Но ее улыбка была такой грустной, выражение лица таким подавленным… Его охватило раздражение:

— У тебя такой кислый вид — просто зло берет смотреть! То, что я надумал, только к лучшему для нас обоих. Вот увидишь! — И, немного успокоившись, продолжал: — Однажды я был недалеко от Эсторила, в местечке Пареде. Там не так роскошно, но тоже очень чисто. И вот там я и увидел чудесный маленький домик! — Он показал в конец улички. — Смотри, он примерно такой, как дом тетки Лусианы, но только не почерневший от времени, а совсем беленький, с окошками, покрашенными в зеленый цвет. И кругом много зелени. Я сразу подумал, что нам бы очень подошел такой домик; не там, конечно, а здесь. Только чтобы он стоил подешевле. Как бы мне хотелось иметь чистенький и веселый домик! Вот поэтому-то я и предложил тебе отложить нашу свадьбу…

— Ты очень переменился… Ты меня не любишь… Иначе так бы не говорил, — печально сказала Идалина.

Он взглянул на невесту улыбающимися и жадными глазами: