Читаем Повесть о зеленоглазом олене онлайн бесплатно

ГЛАВА 1. НА ОКНЕ

Я сижу на окне, выходящем на двор моего прежнего дома. Сижу на окне и подпиливаю ноготь. Сижу на окне и читаю книжку. Сижу на окне и ем бутерброд.Я знаю, что уроки не будут сделаны.

Боюсь уронить папин бинокль. Регулировать резкость не приходится, потому что расстояние между охотником и бегущим зайцем всегда выставлено такое, как между мной и окнами квартиры, куда ходит Женя.

Послешкольный день принял легкий налет первого снега. Двор под холмом с участком тайги вместо парка, пустует. Тепло светятся окошки пятиэтажки напротив с неоновыми теле-квадратиками. Люди на втором этаже смотрят «Тропиканку», старик с пятого этажа пьет чай с двумя ложками сахара из подстаканника «пуск первого агрегата Колымской ГЭС» (такие есть у всех) и смотрит «Секретные материалы» по кабельному каналу. Я откладываю бинокль в сторону. Не придет сегодня – придет завтра.

Но тут подслеповатые окоченелые сумерки октября впускают во двор прохожего.

Он появляется из-за угла длинного восьмиподъездного дома в распахнутой серо-зеленой куртке, джинсах и клетчатой рубашке. Без шапки. Вздымающаяся позёмка ласкает его белый шарф, наскоро намотанный на подростковую шею. Во всей фигуре сквозит какое-то вольнодумие.Во всей его фигуре сквозит какое-то вольнодумие. Вольнодумие, это мы проходили недавно по литературе.

.

Он входит в четвертый: тот подъезд, где я его заперла однажды, чтобы он не казался таким правильным мальчиком. Три года назад девчонки ставили там лавочку для посиделок, чтобы он обратил на них внимание. Тащили всемером эту лавку с добротным сварным каркасом, с досками из лиственниц, на которых выжжено и выцарапано, что Цой жив, а ментам смерть. На весь поселок это был единственный подъезд со своей лавочкой, и вскоре сердечки с именем Женя стали конкурировать с неумирающим Цоем и ментами. Иные сердечки были выдолблены так выпукло-напористо, что наскальная живопись хулиганов смотрелась рядом с ними беспомощно и блекло.

В подъезде живет его разведенная мама, которую никто никогда не видел рядом с сыном. Женя ходит по поселку один, либо с братом, взбирается на кручи, пересекает мост над Колымой и устремляется в сопки. Вольнодумец, я же говорю, вольнодумец.

Запыленные окошки пролётов дают мне знать, как он поднимается на этаж. В знакомом окне засуетились. Лиственница, которая в прошлом году была такой невзрачной, раскинула ветви, как назло заслоняя окно. Если бы не она, я бы увидела, как он разматывает шарф, говорит: «Привет мама», проходит на кухню, хлещет холодную воду из-под крана, не дожидаясь, пока испарится хлорка, рассказывает ей о школе, и, может быть рассказывает своим ломающимся голосом: «Там в соседнем классе одна девчонка…». И, может быть, этой девчонкой, о которой он говорит, оказываюсь я…

Время поджимает, и нужно убрать с подоконника ложку, тарелку после супа и обгрызенный кусок хлеба. Вот уже неделя, как я живу на окне в комнате родителей, но они об этом не догадываются. С отцовского охотничьего бинокля я стираю даже отпечатки пальцев, плотно закрыв крышку над линзами, укутав бинокль в чехол, и кладу вещь на место, отмеченное в кладовке простым карандашом. Скоро всё покроется изморозью, и в школе начнут к месту и не к месту поминать «морозные узоры» в сочинениях, я буду видеть Женю только в четверг на перемене после третьего урока.

Мы идем к Ренату Фарисовичу («Атилова, хорошо рисовать мало, нужно соблюдать дисциплину!»), они – к Алле Франциевне («Почему европейская тетка не может позволить себе детей, а африканская может? Быстро отвечаем»).

Из этих пяти минут я четыре с половиной минуты стою спиной к нему и флиртую со всеми мальчишкаминапропалую, даже с теми, с кем у нас видовая несовместимость. Флиртую не для ревности, а из чувства сопротивления. Когда Фарисович отпирает кабинет, я на секунду оглядываюсь, чтобы получить свою награду. И получаю ее – вижу Женин профиль в коридорной толчее, и кажется, что Женя следит за мной боковым зрением, увлеченно болтая с двоюродной сестрой, признанной местной оторвой. Четвергов я жду как праздника.

Изредка можно увидеть Женю на школьной лестнице в потоке лиц, но от этого везения мне тревожно и будто сворачивается желудок. Обнаружить себя потерянной, лишь мельком посмотрев в зелень его глаз это очень шатко, рискованно, не по-моему…

Бинокль водружен на место. В поселке наступает хрустящее вечернее время, когда из автобусов вот-вот хлынут взрослые и через центральную лестницу разбегутся по деревенским магазинам, гдеснедью забит каждый сантиметр витрины, пахнет ванилью и копченой кетой* одновременно.

Наши магазины носят односложные названия:«Умка», «Зодиак», «Джин», «Огонёк», «Берёзка», «Заря», «Северянка», «Юбилейный». В любом из них на сдачу дадут «Северную правду» недельной давности, и ее интересно читать, потому чтофамилии знакомы, а газет свежее всё равно не найти.

Вечером после автобуса взрослые весело берут «что есть» и стараются выпрыгнуть из тесноты очередного «Зодиака» побыстрее, унося домойвсё, что поместилось в руках. Их не мучает выбор. Сметану привезли за пятьсот километров от нас, яйца проделали путь в несколько тысяч километров, морковка считается фруктом. Надо брать.

Местные горы даже на небольшом расстоянии дают устойчивый синий цвет. Можно спорить об оттенках. Ультрамарин ли это, морская волна ли, лазурь, баклажан и василёк. Но ни баклажанов, ни васильков в этих краях не водится, а вот цвет есть непременно. Цвет гор, выступающих за домами, облегчил геологам задачу придумать имя сначала палаточному городку, затем – городу их мечты, так как кочевые народы угнали отсюда оленьи стада и не оставили месту названия.

Где-то за грядами сопок были другие, странные на слух – Кадыкчан, Мяунджа, Оротукан, Сусуман, и тут вдругкто-то взбрыкнул и стал сентиментальным – Синегорье.

С тех пор, как замерла стройка, на улицы незаметно пришла тишина. Но мне нравится эта тишина. Она прививает чувство собственности. В тишине можно поверить в чудо, на которое никто не надеется в городской суете. Пускай это будет какое-нибудь небольшое личное чудо.

Тем более, что все города и страны, дай только расправить крылья, ждут тебя впереди.

ГЛАВА 2. ОБЖ

На протяжении трех месяцев школы, в которых аж двенадцать четвергов, Женя каждый раз стоял у кабинета под определенным углом ко мне. С жадностью, если только позволяла себе оглянуться, я убеждалась, что Женяна том же месте, что так же падает тень от его длинных ресниц на бледную кожу. Не может человек просто так находиться в позе, в которой ему удобно было бы за мной наблюдать. Привычка?

Мы с Ксю сидим на предпоследней парте и старательно вырисовываем плакаты, агитирующие за соблюдение правил дорожного движения. В поселке нет ни одного светофора, и вряд ли набралось бы два десятка машин, но Фарисович упорно просит изображать автомобили и светофоры. Он готовит нас к жизни с тщанием офицера запаса.

– У тебя забавная мордочка. У вас обоих забавные мордочки, – говорит Ксюша, вырисовывая на листе очертания светофора.

–Смотрел?

– Посматривал, – хихикает Ксюша.

– На сколько звезд тянет?

– Пятизвездочный взгляд.

– Издеваешься.

Ксюша сопит, закрашивая человечка, перебегающего несуществующую дорогу на красный свет несуществующего светофора.

– Правда или нет?

–Пятизвездочный, – повторяет она термин из нашей тайной классификации взглядов и, наверное, вздыхает о том, что рядом не нашлось более раскованной и не такой зацикленной подружки, как я, – Мордочки у вас забавные, но сами вы скучные.

– Не останавливайся, называй нас «вы», а еще лучше говори «эта парочка».

–Могу как хочешь называть. Ромео и Джульетта могу вас называть, as you wish*. Уже полгода прошло с тех пор, как он вернулся в Синегорье. Три месяца – с тех пор, как начались этичетверги.

Иногда Ксю говорит, что каши с таким мальчиком не сваришь, дружбу не заведешь. Диковат и много о себе мнит. Даже, говорит она, ехиден в улыбке. Даже, говорит, среди парней он не обладает внятным авторитетом, хоть девчонки и заглядываются. И тусуется он всё на окраинах с братом и отцом. К такому, говорит она, в самый раз подойти первой. Не догадается, не приучен, не прибежит к тебе с плюшевым медведем и шоколадкой.

Иногда она говорит, что я еще не оторвалась от своей детской стороны. По ее теории, на молчание и загадочность никого не словишь, если не оторваться отдетской стороны. А я именно не оторвалась, потому что живу всем странным и смешным, а нужно жить всем красивым, например, собирать коробки из-под конфет, как Василина. Ей носят и носят конфеты, одни вычурнее других, а она принимает и принимает. И стихи вдобавок, на открытках.

Ксю хитра, ой как хитра. Перед ней все вываливают секреты. Мне хочется доказать ей, что и без всего красивого можно перескочить через головы и попастьв сердце. Просто она не знает, что такое возможно. Как-нибудь смухлевать, оставшись еще на своей детской стороне. И главное, не таскать лавочек и не вырезать на них позорные сердечки.

Иногда Ксю говорит, Даша, да ну его в баню. Нам итак весело. Это знаем я и ты, вот почему, Даша, ты боишься подойти к нему. Чтобы не вышло как у Мюнхаузена в мультике с павлином*. Эх, знал бы Мюнхаузен, что прекрасная птица так истошно орет, не уговаривал бы ее петь. И этот Женя, он прекрасен, когда молчит. А может быть он жутко хихикает или шутит на туалетные темы, как, помнишь, Кальнов с этим другом? Мама пригласила, а мы едва смогли их спровадить. А что если твой высмотренный в бинокль Женянесмешно пошутит, начнет ковырять в носу или пукнет? Недоступный Женя. Хрустальный Женя. Ты ждала его в Синегорье несколько лет, а он нечаянно пукнет и всё разрушит.

Мне всё равно, о чем говорит Ксю, лишь бы вместе мелькали наши с ним имена. Накануне четвергов я провожу ночь в думах с двенадцатью косичками на голове, смазанными раствором желатина, потому что культура еще не донесла к нам гели для волос. И уже в среду вечером я не могу сосредоточиться на уроках.

Когда на этой самой перемене класс получал учебники в библиотеке, я топталась на своем посту с подчеркнуто беззаботным видом и волнистыми волосами, чтобы увидеть Женю. Мне и достались ветхие, разметанные учебники, исписанные второгодниками, где к каждому портрету непременно рисовались усы, темные очки, татуировки, «панки хой», «Metallica», к фигурам людей и животных добавлялись половые причиндалы. Это не «учебники девочки», я утаиваю их даже от отца, который в школе не учился особо прилежно.

Биологиня однажды попросила открыть схему заражения бычьим цепнем. А я ведь знала, что на той схеме…

– Открываем, пожалуйста, схему, Даша, – стоя надо мной повторила она.

Я беспомощно смотрела в ответ. Тогда биологиня аккуратно развернула учебник, а там не только у человека на картинке, но у ни в чем не повинной коровы, и даже у бычьего цепня оказались пририсованы огромные гениталии.

– Памятник раздолбайству, – вздохнула учительница, и все пялились на мою парту. Неплохая женщина, я не хотела ее огорчать. Но о том, что ждала Женю, а не воевала за приличные учебники, я не жалею.

Та самая перемена, что связывает меня с Женей, прокатывается по размеренному школьному распорядку как шаровая молния, и я раздражаюсь от всего, что хоть на секунду задерживает меня на пути к кабинету ОБЖ, чтобы стоять там и видеть его.

И сколько людей могут отобрать у меня эту перемену! То поменяют расписание, то придет черед протирать доску, то задержат на контрольной по математике, которая полна подвохов и агонии. А в последнее время добавиласьеще и Маша.

С Машей мы познакомились летом у баптистов*. Смуглая крупная Маша – дочь светловолосой миниатюрной мамы, завуча по внеклассной работе. На год младше меня, она умудряется быть на голову выше ростом, значительно шире меня в плечах, с выросшей грудью, которая будто рождена вместе с Машей, и с грудным же голосом. За Машей в школе водится талант, который зовется так:«Она всех понимает». Никто не может разъяснить мне суть этого таланта, а я и не спрашиваю.

Прошлым летом баптисты ставили в местном доме культуры нечто вроде мюзикла, после чего«миссия» (так называли американского проповедника, его семью и помощников из нашего района) должна была благополучно отъехать в другой поселок на белом микроавтобусе с крыльями (рисовал их художник Вася издома культуры).

Нам с Ксю в баптистском мюзикле должны были дать роли ангелов, поющих песню своими еще детскими голосами. На безрыбицу отцветающего лета, когда сверстники отдыхают у бабушек на большой земле* или учатся целоваться и танцевать макарену в подмосковных лагерях, мюзикл с нашим участием выглядел респектабельным занятием. Пастор доверял выбор ролей активным тёткам из дома культуры, а те разнообразили свою жизнь появлением творческих забот и необычайным приливом веры. Нас заприметили среди слушателей Евангелия (любопытных старушек, девиц, примеряющих на себя святость, и одиноких выпивох), и сразувписали наши имена в сценарий мюзикла о блудном сыне. Мы с Ксюшейи спустя год хорошо подходим на эти роли: мы одинакового роста, цвет наших волос обобщенно русый, фигуры у обеих никак не заявляют о принадлежности к полу, и, в общем, не хватает только нимбов над головами.

Когда все вернутся из отпусков и соберутся в аккуратный кружок похвастаться обновками и впечатлениями, можно будет вскользь проронить: «А мы тут спели в мюзикле. С американцем». И всякие их Конаково, и Северный Артек, пенал с мелодиями, и джинсы Джордаш вмиг перестанутдавить на нас, вынуждать нас к«успеху». Сам американец, безусловно, присутствовал –он говорил по-русски за кадром, так что дело можно было считать сделанным.

Но неожиданно обе роли почему-то дали представительной Маше, которая однажды на репетиции взяла микрофон и больше не отпускала, похрипывая в него о небесной благодати, делая брови домиком и «всех понимая». Сразу выяснилось, что ангелы не так-то и нужны на сцене, а вот Маша очень нужна.

За рослой Машей бегает одна или две мелких подружки, имен которых мы не знаем. Маша и их «понимает», а они выслушивают ее загадочные откровения. Такой манеры разговаривать, как у Маши, я не встречала ни у кого в поселке – вместо слова «тепло» она говорит«ТСепло», вместо «здравствуйте»–«здравствуйТСе», в Маше просвечивает какая-то подкожная грубоватость рано созревшей девушки и уверенность в том, что она знает что-то такое, чего мы с Ксю пока не знаем.

Сначала Маша подошла ко мне, перехватывая в десяти шагах от заветного кабинета ОБЖ, впервые за три месяца поздоровалась и протянула:

– Ты в этой юбке как попадзья (она имеет ввиду как попадья).

Маша стоит напротив меня, загораживая притягательный силуэт моего принца, а драгоценные секунды капают. Кап-кап-кап. Мне сейчас хочется, чтобы Маша была картинкой из складной картонной книжки. Такие складываются, когда перелистываешь страницу. И вот хочется перелистнуть Машу одним махом, а потом пойти к тому, видеть кого мне необходимо как дышать.

– Ну как тзила твои? (дела мои).