Читаем Сказка про убитую мечту онлайн бесплатно

Дом номер три. Самый обыкновенный. Неотличимый от бесчисленных копий безликих домов, вросших в бесцветные городские улицы.

В его подъездах оглушающая, тревожная, сбивающая с ног тишина. А за входными дверями квартир страшная, донельзя простая, многолетняя история человеческого несчастья.

Сырая, темная, узкая лестница. Площадка у лифта. На немытом полу остатки разодранной еженедельной газеты и растерзанных сигарет. Письма, годы назад пригвожденные к полу подошвами тяжелых ботинок. Пустые смятые бутылки беззвучно надрывались от боли раскрытыми ртами-горлышками. Местами со стен отвалилась краска. Местами на них уверенной рукой были написаны ругательства.

Лифт, по-старчески кряхтя, неприветливо ворча, с большой неохотой проглотил Ее беззубой пастью-кабиной. Пятый этаж. Квартира двадцать два.

Звякнула тощая связка ключей. Входная дверь пронзительно взвизгнула. Из густого жаркого полумрака прихожей Она прошла в кухню. Сняла потертое пальто, небрежно свернув его, положила на кривоногую деревянную табуретку. Достала из холодильника кастрюльку. Села на стул. Без аппетита съела из нее три ложки безвкусной каши. Отодвинула от себя кастрюльку. Подняла со стола литровую банку с водой, сделала из нее несколько коротких глотков.

Повернулась к окну. Взгляд на безжизненном бледном лице Ее устремился к небу. Серому. Легкому. Застывшему над городом, скованным холодом близкой зимы.

Она улыбнулась. Улыбка Ее была тихой. Мягкой. Чуть тронувшей губы. Мысли Ее были не в этой комнате. Не в этом городе. Не в этой жизни. Глаза лучились теплом воспоминаний о днях прежних, давно минувших. И думала Она о людях, без которых и не мыслила дней тех. О людях, которых не было рядом невыносимо давно.

Мгновение. В Ее тело влилась неподъемная, опустошающая, жуткая тяжесть. В кухне стало холодно и темно. Деревья застучали в окно замерзшими голыми ветками. А ветер, прежде деликатно молчавший, тоскливо, жалобно, протяжно взвыл.

Она попыталась встать. Но лицо Ее скривилось от нестерпимой боли, прорезавшей тело. Воспоминания незваные, растревоженные от Ее легкого прикосновения к дням прошлым, обжигающей волной поднялись в груди.

Туго сжавшись, согнувшись, обхватив себя руками, Она закричала. Громко. Дико. Ноги Ее ослабели, и упала на пол Она. Душа ломала Ее тело, пытаясь из него вырваться. Рыдания горькие, тяжелые сотрясали Ее маленькое, худое, скрюченное тело. Она была слишком слаба, чтобы противиться мыслям, разъедающим и жгущим огнем душу Ее.

– Вот и все, что осталось от меня, – крик сменился горячим шепотом. – Мне было семнадцать лет. Юная. Влюбленная в жизнь. Смешливая девчонка… А сейчас… Сейчас ничего. Ничего во мне от нее нет. Остаток отведенных мне дней я буду ступать по осколкам мечт. По осколкам дней, подаривших мне истинное счастье… Но как я могу говорить о себе? Как могу даже думать о себе, когда так виновата? Не могу. Не вынесу… Феденька. Боже мой, что я сделала… Мама. Как нелепо и глупо вышло… Катя. Где ты моя любимая девочка? Родная. Оставленная. Ничего не изменить. Ничего не исправить… Я виновата. Лишь я. Больно. Как же больно. Невыносимо. До чего невыносимо…

Она молила о прекращении страданий. Задыхалась от непрошенных воспоминаний, теснивших грудь, от чувства вины, от сожаления, что так сложилась жизнь. Но зацепившись за мысль спасительную, вздрогнула. Взглянула на часы, никогда не ходившие. Небрежно и скоро вытерла мокрые глаза. Поднялась на дрожавшие ноги решительно, вопреки слабости, разлившейся по телу. Скинула туфли. Неуклюже стащила с себя платье, бросила его на пол. Зашла в ванную комнату.

Приняла душ, смывая, тщательно оттирая мочалкой налипшие на кожу события прошедшего дня. Года. Жизни. Приставшие к коже слова, прикосновения, взгляды.

Выйдя из душа, встала у зеркала. Волосы высушила феном и расчесала. Нанесла на лицо косметику. Сняла с крючка на двери вешалку с платьем. Надела его. Черное, длинное и простое, но удивительно Ей шедшее, удивительно Ее красившее. Надела стоявшие у двери изящные туфли, совсем не похожие на те, старые, стоптанные, с налипшей пылью, оставленные в кухне.

Она ощутила в груди знакомый трепет. Приложила пальцы к сердцу, столь взволнованно стучавшему. Робко улыбнулась. Оглядела себя и наряд свой придирчиво и строго. Пригладила волосы. Выдохнув, легко толкнула дверь. Вышла в коридор и остановилась в дверном проеме единственной комнаты, оставив за ним уставшую, высохшую женщину, рвавшуюся мыслями к дням прошлым и столь мучительно возвращавшуюся к дням настоящим.

За Ней следили тысячи пар глаз. Серых. Карих. Голубых. Зеленых. Поклонение пред Ней в них. Пред талантом Ее и красотой.

Зрители населили всю Ее квартиру. В кухне они сидели за крепким деревянным столом. На двух стульях с изогнутыми ножками. На табуретках. Распахивали желтые сетчатые занавески с приколотыми к ним мелкими подсолнухами и устраивались на подоконнике, заставленном горшками с цветами, погибшими от жажды. Прислонялись к стенам. К плите. К холодильнику, болтающему без умолку. Стояли в комнате на ковре с толстым свалявшимся грязным ворсом. Садились на узкий диван. В кресло, у которого одну ножку заменяли учебник по физике и тысячестраничный любовный роман. Теснились в прихожей.

Куда ни повернись, всюду они. Их бесконечно пытливые сверлящие глаза.

Но погруженная в свои мысли, Она не замечала никого вокруг. Видела зрителей, лишь стоя на сцене. И пусть ни раз слышала, как скрипит прочная мебель, пусть ни раз замечала, что она не находилась на прежнем своем месте, Она не придавала этому совершенно никакого значения, считая, что Ей показалось или по рассеянности Она совсем забыла, что передвинула что-то сама.

Пила ли Она чай, ела ли скудную пищу, мыла ли посуду – зрители жадно следили за любым Ее движением. Они набивались в тесную ванную комнату, когда Она принимала душ, расчесывала волосы, чистила зубы. Зрители наблюдали за Ее спокойным сном. Провожали до входной двери по утрам, когда Она уходила на работу. В часы Ее отсутствия зрители нетерпеливо и нервно застывали на месте, прислушиваясь ко всякому шороху, раздававшемуся за дверью, надеясь услышать Ее легкие шаги. С Ее возращением все зрители почтительно отступали в единственную комнату, ожидая выступления, не смея вторгнуться во что-то святое и личное для Нее.

Ее веки поднимались, обнажая ясные голубые глаза. Они видели так много: величественный зал театра и зрителей, внимающих каждому слову как священному, ненасытно ловящих любой звук, слетевший с Ее тонких, накрашенных красной помадой губ.

Зрители замирали. Их сердца бились медленно-медленно. Еще секунда, и вовсе остановились бы. Пали бы зрители, убитые Ее непридуманным талантом.

Не было пугающего темными тайнами прошлого. Ни пустого будущего, где один день не отличим от другого. Ни запретов общества. Ни его придуманных приличий. Ни его слов осуждения. Лишь это мгновение. Лишь дух Ее свободный и чистый.

В каждый вечер исповедь. Исповедь тяжелая. Горькая. Трудная. Исповедь человека, много видевшего. Много пережившего. Чувствующего жизнь остро. Не находящего себе места в жизни этой. Пропавшего. Одинокого.

И пусть его заклеймило незаслуженным позором общество. Пусть не могло понять, а от этого ненавидело. Пусть пыталось сломить. Пусть топтало ногами. Пусть кляло речами торжественными и громкими, но пустыми и лживыми. Зрителей не обмануть. Они любовались красотой душ тех, от чьего имени Она говорила на сцене.

Ее герои были честными. Без зла в душе. Без зависти и подлости. Любили людей. Жалели их всем сердцем. Понимали чужую душу и не осуждали. Прощали мучителей своих. К людским грехам относились с грустной, всепонимающей мудростью.

Она привносила в своих персонажей что-то неуловимое, невидное глазу, но находящее отклик в чутком сердце Ее зрителя. Огонь своей души. Огонь своего сердца.

Сколько же разных людей вместила в себя такая маленькая женщина. Сотни историй. Все разные. И во всех Она несчастна.

Договорив, Она бессильно останавливалась посреди сцены пред огромным залом, широко раскинув руки в стороны, без остатка себя отдав зрителям. По-детски трогательная. Все существо Ее трепетало. И глаза удивительные. Душа Ее в них. Обнаженная. Беззащитная.

Зрители долго аплодировали, встав со своих мест. А после подходили к сцене. Просили минутного внимания. Пожать ручку. Подарить букетик цветов. Высказать восхищение безграничное. Она, краснея, смущаясь, улыбаясь простодушно и ласково, благодарила за слова любви. Принимала цветы. Протягивала длинные худые пальцы к преданной публике. К тем, кто был с Ней в этот вечер и столько дней до него. К тем, кто никогда бы Ее не оставил.

Зрители вернулись на места. Она села посреди сцены, расправив платье. В руках держала записную книжку. Мягкая красная обложка. Исписанные страницы плотной линованной бумаги. Заметки. Мечты. Имена друзей. Их домашние адреса и телефоны. Переписка со школьной приятельницей. Рисунки карандашом. Неумелые первые стихи. Три фотографии, вложенные в последние страницы. Пачка писем, связанная синей лентой. Клочок тетрадного листа, в который черными мужскими каракулями въелись столичный адрес и телефон. Она с осторожностью и нежностью листала страницы. Проводила по ним пальцами. Читала строчки, которые помнила наизусть. Бережно перебирала письма. Рассматривала фотографии.

Она захлопнула записную книжку. Лицо Ее сделалось насмешливым, жестоким, горьким.

– Эта девчонка, – Она зажала записную книжку в пальцах, подняла в воздух и резко встряхнула, – жила на свете. Беззаботно счастливая. Тонкая как прутик. С длинными ресницами и короткими, чуть вьющимися волосами. Пела. Бессовестно испытывала терпение мамы и Федьки. Бегала на крышу в летние ночи, мечтала часами, глядя на звезды. Капризная. Но в этих капризах прекрасна. В этом характере прекрасна. Ох, порой столь несносная девчонка… Она жила на свете. Я это помню. Но это было так давно. Так чудовищно, чертовски давно.

Душный день цветущего лета уступил город прохладному вечеру. Под полной, ко всему безучастной луной и крупными колючими звездами, вклеенными в безоблачное небо, я возвращалась домой. Шла медленно, разбитая от усталости, ставшей давно чем-то привычным. И тошно было от себя, от жизни своей, от людей и улиц, изо дня в день одних и тех же. Все одно, все тысячи раз виденное и слышанное. Давит оно, к земле жмет. Не выбраться. Не вздохнуть. И думать тошно. Мысли все прежние. Тысячи раз думанные. К какой ни притронься, она с мучительной болью заполняет голову, и тянет за собой другие, не менее тошные мысли.

У неосвещенного проулка во двор двое мужчин курили и хохотали над неприличными анекдотами, оглушая спящую округу. Мимо них, под их неприятными, оценивающими, липкими взглядами я свернула в проулок.

Двор по обыкновению чопорно-сдержанный, чистый, образцовый. Все здесь дышит показным приличием. По плитам дорожки, мимо аккуратных цветочных клумб, подошла к подъезду. У меня закружилась голова. Не хватит сил подняться домой, подумала я, представив широкие лестничные пролеты. Решив, что от ночной свежести мне станет легче, я села на ступеньку. Задрожав от холода, плотнее запахнула на себе тонкую кофточку. Закрыла глаза, прислонилась горящим лбом к стене.

– Задохнусь. Умру прямо на этом месте, – произнесла я, забываясь в болезненном жару. – Умру прямо под их ногами. Я человек. Плоть и кровь. Сердце и душа. Больно мне так же, как и всем остальным. Невозможно так жить дальше. Но не в силах вырваться из жизни этой. Погибаю я.

– Явилась, – безумно проревела тетя Люся над проулком.

Ее визгливый голос вырвал меня из обволакивающего сна. Оперевшись на пыльную ступеньку, поднялась на ноги. Сделала несколько нетвердых шагов, подняла голову к нашему балкону и обмерла на месте.

Дома, зажавшие клочок двора, распирало от людской мощи, точно ей тесно было в стенах их, точно они едва могли сдержать ее. Дома гудели и стонали под силой ее. В каждом окне, на каждом балконе люди. В пижамах, ночных рубашках, халатах и прочей домашней одежде. Высовывались из окон. Перегибались через перила балконов. Кричали на меня. Яростно спорили, перебивая друг друга, топая ногами, размахивая руками, уходя с балконов в комнату и возвращаясь. Подслушивали, что говорят на соседнем балконе. Презрительно меня оглядывали, фыркали. Хохотали, показывая на меня пальцем. Говорят лишь обо мне. Исключительно дурно.

Я утонула в безумном переплетении голосов и звуков: плач детей, подлый нетерпеливый шепот женских сплетен, раскаты мужского смеха, ворчание старух, хлопание открывавшихся окон и балконных дверей.

– Михаил Сергеевич, какие глупости вы говорите! – рассмеялся над проулком звонкий девичий голос, пусть и не громкий, но отчетливо расслышанный среди других голосов. И продолжил мне на ухо, мягко и лукаво растягивая слова. – С математикой у тебя всегда не ладилось. Но в выпускном классе ты могла и вовсе не сдать экзамен. Мама настояла на дополнительных занятиях. Репетитора нашли быстро. Его посоветовала соседка тетя Люда, как своего племянника, очень талантливого молодого человека и преподавателя местного университета. Так и вы познакомились. Два раза в неделю последние полгода выпускного класса ты приходила в университет. Вы находили свободную аудиторию и готовились к экзамену. Ох, Михаил Сергеевич. Серые умные глаза. Острая насмешливая улыбка. Он много курил. Очаровательно шутил. Интересовался всем на свете. Знал сотни презабавных историй. И был женат. Когда-то ты была им всерьез увлечена, хоть и уверяла всех в своем полном равнодушии к нему, неужели не помнишь?

Я тотчас обернулась в ту сторону, откуда доносился голос. Изумленная, испуганная попятилась назад, крепко прижав к груди сумку. Не могла поверить глазам и ушам своим. На крохотном балконе, заваленном соседским старьем, стояла я. Семнадцатилетняя. В белом летнем платье. Самом любимом. В моих волосах был повязан мамин цветастый платок. Рядом, облокотившись на ограду балкона, стоял Михаил Сергеевич в черной футболке и темных джинсах. Как в тот вечер, в начале мая. На крыльце нашего университета.

Голоса разом смолкли. И лица повернулись к тому балкону с жадностью жестокой, ненасытной, звериной.