Читаем Побеждает любовь онлайн бесплатно

Рыбновский район Рязанской области — особое место на карте России, которое славится своей историей, культурой и выдающимися людьми. Память о военных победах русского оружия хранит поле Вожской битвы, на всю страну звучат имена С. А. Есенина, оперных певцов братьев Пироговых. Продолжает этот список имя нашей современницы, труженицы, руководителя, общественного деятеля Д. М. Гармаш.

Рыбновская земля, деревня Баграмово, где работала и жила Дарья Матвеевна стали ее второй родиной. На всю страну в годы военного лихолетья гремела слава Рыбновской МТС и девчат из тракторной бригады Даши Гармаш. Книга «Побеждает любовь» как раз об этом, о любви к земле, к людям, о тяжелой работе, которую взвалили на свои плечи русские женщины. Переиздание книги, собирательская и исследовательская работа, которую предпринял Музей обороны и тыла, является очередным нашим вкладом в дело сохранения памяти о великих земляках, ковавших победу в Великой Отечественной войне. Это наша дань уважения женщинам, которые, забывая себя, работая с напряжением всех сил, сначала помогали своим трудом фронту, а потом кормили страну, восстанавливающуюся после смертельной схватки с фашизмом. Для Гармаш и ее подруг труд, служение Отечеству и людям стали смыслом жизни, а для многих поколений молодежи явились достойным примером приложения своих недюжинных сил.

Показательным образцом может служить Д. М. Гармаш и для современного поколения руководителей всех уровней. Возглавляя после войны МТС, предприятие «Сельхозтехника», она проявляла себя рачительной хозяйкой, заботливо относящейся к производству и людям. Ставя перед своими подчиненными значительные задачи, увлекая высокими идеями, Гармаш успешно вела их к поставленной цели: приумножения благосостояния страны.

Непростое историческое прошлое нашей страны и неоднозначное отношение к нему современного молодого поколения делает переиздание книги Д. М. Гармаш «Побеждает любовь» своевременным и актуальным.

Мать крепко спала. Голова ее лежала на туго набитом вещами мешке и мерно покачивалась в такт движению поезда. В теплушке было тесно, жарко и темно. Люди вповалку спали на своих мешках, узлах и тюках.

Не верилось, что это те же самые люди, которые всего часа два назад, с остервенением отталкивая друг друга, лезли в вагон, протаскивая чуть ли не на спинах друг друга свои тяжелые вещи.

Если бы не старший брат Степан, мы ни за что бы не сели в поезд.

Бедный брат, чего только он не натерпелся от нас за длинную дорогу от села Старое, что лежит недалеко от Полтавы, до совхоза Глебково-Дивово Рыбновского района, ныне Рязанской, а тогда Московской области!

Сколько ударов и злых толчков перенес он, чтобы одним из первых ворваться в теплушку, втащить туда нас и все наши вещи и занять одно из лучших мест — угол теплушки. Там он удобно расположил нашу громоздкую поклажу — два мешка, старую, большую, перевязанную веревкой корзину, деревянный тяжелый чемодан, узлы.

Люди лезли и лезли в теплушку до тех пор, пока что-то пронзительно не свистнуло, запыхтело, загромыхало, пол под нами и нашими узлами затрясся и нас закачало, закачало… мы поехали.

Пассажиры еще ругались и кричали, отпихивали вещи друг друга, выкраивая для себя побольше места на полу. Но вот постепенно все стало утихать, люди размещались, утрамбовывались, устраивались. И вскоре вокруг нас, вместо ожесточенных, свирепых лиц, оказались уставшие, простые, озабоченные лица людей.

Шел 1932 год. Жили мы трудно.

Отца своего я не помнила. Он вернулся с германского фронта раненым и слабым. Умер от ран, когда мне было всего шесть месяцев. Детей у матери было пятеро.

В 1929 году стали организовываться колхозы, мы вступили в артель «Червоный Прапор».

Я училась в школе, а летом и осенью вместе со своей семьей работала в колхозе. Хотя и было мне всего десять-одиннадцать лет, я уже помогала старшим и вырабатывала немало трудодней. Артель была еще слабой, колхозники жили бедно. Решили мои старшие братья, Григорий и Степан, податься в Ташкент на заработки. Слыхали, что там хорошо с продуктами.

Через два года Степан решил вернуться к себе на родину, да в дороге случилось с ним несчастье — отстал от поезда. Обратился он в милицию, рассказал о своем бедственном положении и просил, чтобы его куда-нибудь устроили на работу, так как доехать до дома у него нет средств — все деньги остались в сундучке, в поезде. Брата направили в Рыбновский район, в совхоз Глебково-Дивово. Устроился он там рабочим. Уже давно можно было накопить денег на дорогу, но Степан все не ехал домой. А потом написал, что прижился в этом краю, хочет остаться. Сначала помогал нам, высылал деньги, потом женился. Помогать перестал.

Брат стал работать участковым милиционером в совхозе Глебково-Дивово. Работа ему нравилась, дорожил ею.

Недавно мать написала письмо Степану. Жаловалась, что трудно живется. Степан ответил тут же. Звал к себе. Мать поплакала, погрустила и ответила, что мы готовы выехать к нему. Брат приехал за нами.

Степан спал, положив себе под голову большой неуклюжий узел. Он переливчиво храпел, и во сне его доброе широкое лицо освещала хорошая улыбка. Сестра Нюра тоже задремала, я же не могла спать. Осторожно пробравшись между спящими людьми к двери теплушки, я удобно устроилась на чужом мешке, приваленном к стене.

На станции Дивово нас встретили товарищи Степана из совхоза. Погрузили вещи на подводу, подсадили нас, и телега загромыхала по тряской, пыльной дороге.

На семейном совете было решено: мать останется дома заниматься хозяйством и сидеть со Степановым малышом, Сашенькой, а мы с Нюрой и женой Степана Верой пойдем работать в совхоз.

— Как вы наша мать, ложки, плошки разделять не будем, жить будем одним хозяйством, — сказала Вера, — ну, а девки при вас, их никуда не денешь.

На другой день мы с Нюрой оформились в конторе совхоза на работу. Меня направили на парники, Нюру — на МТФ.

Еще в первый день нашего приезда я вышла на крыльцо и стала разглядывать незнакомые мне дома и улицу. Из-за угла противоположного дома показались какие-то девочки, мои ровесницы. Увидев чужую, они остановились около нашего крыльца. Несколько минут молча разглядывали меня. Наконец, одна из них, худая, длинная, с рыжей толстой косой, спросила:

— Ты откуда взялась?

— С Полтавщины.

— А зачем?

— Жить.

— Совсем? — удивилась та.

Девчата вплотную подошли ко мне.

— Я и сестра моя Нюра пойдем в совхоз работать, и Вера — Степанова жена, а мать по хозяйству останется. Вера так решила, — сказала я.

— А куда ты пойдешь работать? — спросила меня кареглазая.

— Куда пошлют.

— Ты просись к нам, — быстро сказала Рыжая, — на парники.

— А тебя как зовут? — спросила я Рыжую.

— Стешкой. Я из Высоковского колхоза, а это Тонька, — ткнула она пальцем в смешливую, веселую девочку, — а это Маруська, — показала она на беленькую, в веснушках, девочку, — а это — Маруся Муравьева, — и Стеша кивнула на девочку с темными волосами и большими карими глазами. Муравьеву Стешка не Маруськой назвала, — уважительно — Марусей, и единственную фамилию указала — это ее. Я сразу поняла, что Муравьева пользуется у девочек большим авторитетом, и с любопытством посмотрела на нее.

Все девочки были в старых, стоптанных лаптях, в таких же была и Маруся, но платье у нее было опрятнее и чище, чем у других, темные густые волосы аккуратно причесаны, красивое лицо — спокойно и самоуверенно.

— Хочешь, бежим с нами, — пригласила меня Стешка, — в Красный уголок привезли патефон. А заведует уголком Люба, сестра Маруси Муравьевой.

— Бежим, — с радостью сказала я. — А что такое патефон?

— Ящик, который поет, ну, как граммофон, — уже на ходу бросила Стешка, и все девочки побежали, а вместе с ними и я.

Мы быстро добежали до совхозного клуба.

В Красном уголке у небольшого столика в углу стояли девушки и парень и разглядывали какие-то черные круглые пластинки. Стешка сразу подскочила к девушке:

— Люб, где патефон?

— Да вот же патефон, — показала Люба на небольшой серый ящичек, стоявший на столике.

Мы все ахнули.

— Такой некрасивый?! — разочарованно протянула Маруся Муравьева.

— И он играет? — недоверчиво спросила Тоня Логинова.

Люба открыла крышку, положила тонкую плоскую пластинку на ящичек, покрутила ручку, приделанную к нему сбоку, поставила малюсенькую трубочку с еле видимой иголочкой на круг, который завертелся, и сразу комната огласилась музыкой, вальсом «Амурские волны». Стешка захлопала в ладоши, затопала ногами. Тоня Логинова подхватила Марусю Горшкову, и они закружились в вальсе.

Уходя домой, я договорилась с девочками, что буду проситься в огородную бригаду. Меня направили в звено, где были уже знакомые мне девочки: Тоня Логинова, Маруся Муравьева, Маруся Горшкова и Нюра Бычкова.

Встретили меня очень приветливо. Женщины обступили меня и все подробно расспросили о моей семье.

К Степану, видимо, в совхозе относились хорошо, с уважением. Узнав, что он сразу откликнулся на письмо матери и приехал за нами, женщины заахали:

— Так сразу и приехал? — дивились они. — И взял всех вас?

— А ты, девка-то, работать умеешь, не отлыниваешь? — задал кто-то вопрос. — Тебе сколько лет-то, двенадцать? Большая уже.

— Смотри, братану помогай, Степан у вас хороший человек, — говорили мне женщины.

Я очень старалась работать. Пусть видят, думала я, на шею к брату мы не сели, кусок хлеба сами себе заработаем. Решила я от взрослых не отставать.

В совхозе мы, подростки, трудились по шесть часов. Почти все мои подружки, отработав свои часы, уходили с поля.

Маруся Муравьева обычно шла читать. Работала она в поле очень аккуратно, стараясь точно выполнить задание. Она никогда не спорила со звеньевой, но держалась как-то очень самостоятельно, с большим достоинством. И взрослые выделяли ее, никогда не ругались на нее, а частенько с глубоким уважением и гордостью говорили о ней:

— Маруся Муравьева в седьмой класс пойдет учиться. Девка-то шибко грамотная!

«Седьмой класс» — тогда звучало очень солидно, ведь в совхозе и в ближайших деревнях было еще много неграмотных и малограмотных, молодежь, окончив три-четыре класса, бросала школу и шла работать.

Маруся Муравьева просиживала долгие часы в Красном уголке или библиотеке и, не отрываясь, читала книги. Во всем совхозе не было человека, который бы читал столько, сколько Маруся, если не считать Любы. У нее был такой характер, что ее побаивались даже взрослые, и если Люба что-либо требовала у руководства совхоза, ей никогда ни в чем не отказывали.

Прочла Люба в районной газете «Колхозное знамя», что Красные уголки должны иметь патефоны с целым набором пластинок, и потребовала в рабочкоме совхоза купить патефон и пластинки. И купили, хотя достать патефон было очень сложно. В сельпо не было. Несколько раз ездили в Рязань и, наконец, достали.

И вот теперь Люба два раза в неделю устраивала в Красном уголке «вечера патефона», на него сходилось много молодежи не только совхозной, но и колхозной, из артелей. Послушать патефон и потанцевать под него приходила даже Маруся Муравьева, ради этого она оставляла свои книги.

Тоня Логинова чаще всего убегала после работы в Высоковский колхоз к рыжей Стешке за новостями. У Стешки были какие-то особые способности обо всем узнавать первой, все видеть, все слышать. Рассказывали, что она раньше всех проведала, что в Глебково-Дивово поставят радиоточку, и первая сообщила об этом в совхозе.

Действительно, вскоре в Красном уголке появилась, как тогда говорили, «громкоговорящая радиоустановка». Народ толпами ходил слушать, но скоро репродуктор испортился, кто-то взялся его починить, но окончательно изувечил. Новых в продаже не было, так что радио в совхозе молчало.

Я же никогда не слышала радио и не могла представить, как это черный круг, висевший на стене в Красном уголке, может передавать то, что говорят в Рязани, Москве и других городах. Все это казалось мне сказкой.

После своих шести часов работы я с поля не уходила. Не хотелось отставать от взрослых.

Как-то женщины меня спросили:

— Верка, что ли, оставаться тебе велит?

— Зачем Вера, я сама остаюсь. Нравится мне работать.

— Ну и молодец, — ласково говорит тетя Клава. — Будешь норму перевыполнять — добавочный паек хлеба получишь.

И вскоре мы с Нюрой получили добавочный паек — к 500 граммам хлеба нам добавляли еще по 200 — за перевыполнение нормы.

Мы стали с ней передовыми рабочими совхоза.

Делили мы свой паек на три части: на утро, обед и вечер. К хлебу, кроме пустых щей и двух-трех картофелин, ничего больше не было. Но мы, молодежь, как-то мало обращали внимания на это. Было много дел, которые целиком нас захватывали, увлекали.

День клонился уже к концу. Все торопились, стремясь закончить мотыженье капусты на этом поле.

Прибежали Стешка и Тоня Логинова. Обе радостные, возбужденные. От быстрого бега еле переводили дух. Стешка сразу села на теплую землю, согретую и обласканную за день солнцем.

— Кинопередвижку привезли, картина будет, — выпалила Стешка, — идем скорее, а то местов не будет.

В зал набилось так много людей, что сидели и стояли вплотную друг к другу. Теснотища ужасная, духота невозможная, но никто на это не обращал внимания. Лента была старой, начала картины не было. Многие не умели читать (картины были тогда немыми), так что грамотным приходилось читать вслух, в зале было шумно, то и дело раздавались пронзительный свист и отчаянное топанье — рвалась старая лента, и зрители проявляли свое нетерпение.

Со всеми этими недостатками все мирились и с огромным интересом следили за тем, как на экране суетились люди, о чем-то кричали, почему-то ссорились, кто-то кого-то убивал, кого-то ловили и арестовывали.

Когда сеанс кончился, все повалили на улицу. Девочки тормошили Марусю Муравьеву:

— Зачем он ее убил? А кто он? А та, вторая, кудрявая, она что ему говорила?

Все мы плохо поняли картину и просили Марусю рассказать, о чем же там шла речь.

— Здесь рассказывалось про врагов Советской власти, — говорила она. — Мужчина со страшным лицом и кудрявая женщина хотели украсть важные государственные бумаги, но им мешала Клеопатра, женщина с высокой прической, вот они ее и убили.