Читаем Очень плохая наследственность онлайн бесплатно

Скука — коварный и терпеливый враг. Она медленно, но уверенно поглощает сознание, делает привычные вещи до отвращения обыденными и в некоторых случаях толкает на необдуманные поступки. И всё это лишь затем, чтобы человек ощутил сладкий воздух свободы, всё ещё пребывая в её цепких лапах.

В бюро мне задолжали непорядочно большое количество выходных дней с сохранением стандартного оклада. А я имел неожиданную наглость их взять. Да, именно так, наглость! По крайней мере так мне сказали в бухгалтерии. Дабы утвердить окончательность и бесповоротность своего решения, на следующий же день, собрав сумку со сменной одеждой и обналичив часть сбережений, я покинул город, отправившись на поиски своих этнических корней.

Великолепное шумное, свистящее, дымящее и грохочущее чудовище тащило за собой пару десятков комфортабельных вагонов с красными шторками на окнах. Нынешние электрические сверхзвуковые и бесшумные составы на магнитной подушке и в подмётки не годятся тому поезду, делавшему на прямых участках до восьмидесяти миль в час. И так через всю страну, на север, к вечнозелёным хвойным лесам у незамерзающих болот Вергера. Ни много ни мало полторы тысячи миль с самого юга. Говорят, там живут люди, продающие грубых деревянных болванчиков под видом сувенирных кукол. Неизвестно, чем занимались там эти люди до того, как начали продавать деревянных болванчиков. Ведь питаться чем-то нужно, а болванчики, похоже, — их единственный заработок и способ к существованию. На зыбкой почве ничего не растёт, кроме всякой болотной травы и мха, а козы, овцы, или коровы не хотят есть эту тинную мерзость. Вот и думай, что появилось раньше: люди, делающие болванчиков, или сами болванчики. Всё это маловажно. Уж не помню, где я это услышал и кто мне это сказал. Но некие мои дальние родственники происходили из тех мест.

Только в двадцать лет человек может вот так запросто, с одной сумкой вещей, сесть на поезд и укатить неизвестно куда, имея лишь название посёлка в качестве ориентира. Ну и сумму наличными, чтобы туда добраться.

Чуть более двух суток я провёл в поезде. Особенность старых поездов в том, что они могут стать тебе домом за такой короткий срок. Ты запоминаешь каждую складку на велюровом сиденье, каждую царапину на лакированной столешнице вагона-ресторана, оставленную одним из тысячи путешественников до тебя. Окно твоего купе по вечерам горит мягким и тёплым светом лампы накаливания, рассеивая наступающую ночь за стеклом. Суета на остановках, вырванные из общего гомона слова прощания и приветствия делают тебя сопричастным всему круговороту человеческой жизни. А за окном возникают и проносятся мимо большие города с вокзалами, полными народа. Подобно торопливым пометкам в дневнике, в памяти остаются маленькие станции в столь же маленьких городках, где жизнь течёт неторопливо и редко что меняется. Не перечесть возвышений из бетона с парой небольших навесов рядом — в совсем небольших посёлках.

Не сосчитать бессчётное число полей, рек, озёр и лесов, которые тебе приходится миновать.

Пока не прибываешь к тому месту, где тебе придётся покинуть ставший чуть ли не родным вагон.

Я вышел на растрескавшуюся бетонную платформу. Кое-где в её углублениях стояла прозрачная вода. На дне этих неглубоких лужиц по зеленоватому налёту ползали жучки и ещё какая-то более мелкая водная живность. В носу защекотало от запаха хвои. Сразу за перроном начинался лес куцых сосен, перемежавшийся пятнами невысоких елей, рассыпанных то тут, то там в случайном порядке.

Я вздрогнул, услышав свисток. Лёгкий приступ паники холодком пробежал по позвоночнику. Один за другим пузатые вагоны скрывались за поворотом путей, пропадая из вида. Я стоял так, пока не перестал различать грохот колёс по рельсам, словно надеясь, что поезд вернётся и заберёт меня с собой.

Слишком громко захрустели мелкие камушки под ботинками. В тишине монотонно скрипели сосны. Ветер, свободно гуляющий под быстро бегущими серыми облаками, легонько задевал их кроны. Сердце, пропустив удар, забилось очень быстро, когда я услышал резкое и неприятное карканье невидимой вороны совсем рядом.

Я постоял, стараясь привыкнуть к совершенно новой обстановке. Затем сделал пару осторожных шагов, обходя лужицы, и спрыгнул на грунтовую дорогу, ведущую через лес. И как, интересно, какой-нибудь старик должен взбираться на платформу? Лестницы они с собой, что ли, носят?

Волна сырого холода заставила меня поёжиться под лёгкой вельветовой курткой. Вплотную к обочине подступали заросли папоротника. Бугристую местность меж елей устилал плотный слой мха. Звук шагов глушил влажный грунт.

Я подумал, что именно в таких местах, где не слышно ни птицы, ни зверя, где воздух наполнен запахом сырой земли и хвои, а сознание настырно тревожит заунывный скрип сосен и завывания ветра, рождаются сказки. Не те, в которых главный герой всегда побеждает зло, а те, что заканчиваются весьма плачевно, даже жестоко.

Дорога то поднималась вверх, то заставляла меня спускаться в низины, там к сырому запаху земли примешивались сладковатые нотки гниения лежалой растительности. Как будто весь лес являл собой штормовое море с навеки скованными слоем мха и цепями еловых корней волнами.

За очередным подъёмом по правой стороне показался маленький домик. Я ускорил шаг. Пожалуй, «домик» — в данном случае слишком величавое название. Халупа имела вид вросшего в окружающий пейзаж остова. От домика в ней сохранилось разве что небольшое квадратное окно, разделённое тонкими рейками ещё на четыре маленьких квадрата. Сквозь мутное стекло лился тусклый жёлтый свет, явственно различимый в сумраке леса.

Небольшие брёвна посерели и потрескались от времени. Шиферную крышу усеивали проплешины мха разных оттенков зелёного. За двускатной, просевшей посередине крышей виднелась труба из крошащегося красного кирпича. Верх дома сильно косился назад, словно бы он пятился от дороги, силясь убежать, скрыться в лесу, а лучше — развалиться и утонуть во тьме зарослей папоротника и ковра из густого мха.

Я подошёл к открытой настежь двери, сбитой из посеревших досок и висевшей на проржавевших петлях. Дверной проём манил своей темнотой так же, как манят глубоководные гады, завлекающие фосфоресцирующим светом добычу прямо себе в пасть. Я подавил в себе нервный смешок и заглянул внутрь.

— Эй, есть тут кто-нибудь? — звук собственного голоса показался чем-то кощунственным в древней тишине, которая окутывала лес и вообще всё здесь.

Ответа я не получил. Я ещё раз повторил свой вопрос, шагнув в проём. Халупа едва ли была с десяток футов в длину. Я чуть не задел нечто болтающееся на балке чуть выше дверного проёма. На ней вообще много чего висело, и на второй балке тоже. У окна на столе, заставленном разного размера банками с сомнительным содержимым, стояла зажжённая керосиновая лампа. Мерцающий огонёк с трудом разгонял наполненную запахами разлагающихся растений и сырых углей темноту. Видимо, её свет я и увидел. Вдоль всей противоположной стены до самого грубого кирпичного очага в дальнем углу тянулся стеллаж. На полках стояли предметы примерно одинаковой формы и размера, но с разными силуэтами. Я сделал несколько шагов вперёд, силясь рассмотреть их. Как будто знание могло прогнать страх перед неизвестностью, будто не вело к другим вопросами и другим… и далее до бесконечности в неуёмной жажде напитаться или покорить страх.

Предметы оказались грубыми деревянными подобиями разных зверей. Неведомый мастер мог орудовать только тупым топором, обрабатывая чурки таким образом, что получались бюсты белок, зайцев, оленей, коз и ещё бог знает кого. Несомненно, делал их один человек, поскольку создавалось впечатление, словно мастер лишь слышал рассказы об описанных животных, придав каждой фигуре лёгкое человеческое подобие.

— Ну и мерзость, я должен биться в истерике от горя, если только этим уродством и знаменита моя родина, — пробормотал я.

— Хто тут? — раздался за спиной потрескивающий от времени голос. От того, чтобы не подпрыгнуть от его внезапности, меня уберегло лишь осознание висящих в непосредственной близости на потолочной балке иных мерзостей.

— Я, — моё «я» получилось уж слишком тонким и длинным. Возможно, из-за того, что я был вынужден резко повернуться к проёму. По крайней мере от такого объяснения моя гордость не пострадает.

— Хто «Я»? Ась? Эта вы опять, пьяньчуги, лазиете тут по казённой собственности? Я щас тут вас всех замест травы на балках подвешу, — с этими словами старче — а человек явно был «старче» — вскинул руку и направил в мою сторону нечто длинное и продолговатое, но на всякий случай отступил на пару шагов назад.

Я сглотнул подступивший было к горлу комок. Старик держал палку на манер ружья.

— Я приехал сегодня на поезде к родне, — решив ему подыграть, я вскинул руки, при этом сумка съехала с предплечья к плечу.

— Ась? — палка в руке деда дрогнула, но вниз опуститься не решила. Может, он был из этих? Суеверным настолько, что смело полагал, будто это именно тот самый день в году, в который его клюка выстрелит. А может, просто начал выживать из ума.

— Приехал к родственникам, на поезде! — выпалил я на грани крика.

— Так шож ты сразу не сказал, выходи! Меня искал? Так я тут смотрю за пяронам, встречаю гастей. Вот и тебя встретил, вишь? — старче наконец опустил палку.

— Поражён вашим гостеприимством, — буркнул я и опустил руки.

— Шо говоришь? Багаж ё? Надаж сделать усё как нада. Давай сумку! Меня Иеримией звать. Но можешь просто Мий, — старик уже было потянулся к сумке, но я вовремя успел перебросить её на другое плечо.

— Нет багажа, только ручная кладь, — резко ответил я. Старик опустил руку. Возможно, он и не очень-то хотел возиться с чужими вещами.

Мий ещё несколько секунд постоял, недовольно посапывая. Затем развернулся и, махнув тощей рукой, пригласил следовать за ним, освободив проход. Приглушённый облаками свет показался мне слишком ярким после мрака хижины. Я с удовольствием вдохнул насыщенный ароматом хвои воздух.

— Ну пошли тогда, я тебя до посёлка быстро домчу на кобылке-то своей, — я вздрогнул от лошадиного фырканья. — Иль родичи твои в лесу живут? — глубоко утопленные в глазницах маленькие глазки блеснули на изрытом морщинами сероватом лице. Если лошадиное фырканье заставило меня лишь вздрогнуть от неожиданности, то этот взгляд приколотил звонко забившееся сердце к стенкам глотки.

Как только я сразу не заметил тощую гнедую клячу с выпирающими рёбрами. Кобыла пыталась дотянуться до жухлой придорожной травы, мешали удила. Видимо, старик не снимал их никогда. Лошадь выглядела, будто на скелет лошади натянули шкуру. Огромные чёрные глаза с тупым безразличием глядели прямо перед собой. Если бы не периодическое пофыркивание да взмахи хвоста, можно было подумать, что перед тобой стоит неудачная поделка таксидермиста. В архаичных краеведческих музеях таких лошадей запрягали в столь же архаичные козлы. Именно в такое средство передвижение и была запряжена лошадь, разве что вместо деревянных колёс на концах осей стояли современные автомобильные покрышки.

Старче выглядел под стать кляче: согбенный и с клюкой, одетый в мешковатую куртку и неопределённого цвета штаны, он бодро семенил к своей повозке.

Кляча шагала своим самым быстрым лошадиным шагом. Повозка, покачиваясь, медленно переваливалась с одной горки на другую.

Я сидел, свесив ноги с козел, наблюдая, как сумрак наступающего вечера поглощает видимое пространство. Как будто бы мир исчезал там, где его скрывала тьма у корней сосен. Как будто бы мир существовал лишь потому, что я видел его глазами и он обретал форму в моей голове. Забвение пожирало всё, не способное поддаться моим ограниченным органам чувств, сужало доступные границы видимой мной реальности.

— Мий, — окликнул я через плечо старика, правившего повозкой, — как называется посёлок?

— А? Да никак не называется, просто посёлок, да и усё. Эт у станции есть название. Северная. Во как. Раньше была вывеска у пярона, да старый, мать-перемать, выживший из ума Хилти содрал её по молодости и поставил замест калитки. Хорошая железяка была. И Хилти хорош был, руками железные трубы гнул, вот и отодрал жестянку. Ну и поколотили его потом знатно. Может, после этого дураком таким и стал.

Воистину великой способностью к выживанию обладали люди. Чудо, что некоторые из них вообще доживали до старости. Похоже, они так же сильно цепляются за жизнь, как ели своими корнями за любой пригодный кусок земли.

— Как звать-то тебя? И к кому приехал? — старик будто опомнился, в надтреснутом голосе явственно прозвучали подозрительные нотки.

— Билл, Билл Сильвер. Мне сказали, где-то в этих краях живут мои родичи. Место называется Жистал. Вы не слышали о таком? — бросив взгляд через плечо на правящего лошадью Мия, я заметил, как его и без того сгорбленная спина согнулась ещё сильнее. Старик съёжился, будто воздух вмиг превратился в многие мили воды над головой и колоссальное давление превратило его в дрожащий кусок желеобразной массы.

— Не слыхал о таком, парень. Может, старшой что подскажет, — после длинной паузы ответил он.

Я не стал переспрашивать, кто такой этот «старшой». Мий не стал объясняться, казалось, он утратил интерес к моей персоне.

Кляча покорно тянула свою лямку. Сосны назойливо скрипели и стонали, вместе с завываниями ветра синергируя в явственно печальный мотив. Сырой затхлый запах щекотал ноздри. В голове всплыли неожиданные воспоминания. Ещё в годы учёбы мы с приятелем на исходе семестра, поднабравшись, решили посетить старое городское кладбище на окраине города. Там уже давно никого не хоронили. Муниципалитет признал кладбище историческим и культурным достоянием. Шатаясь среди гранитных и мраморных надгробий с почти неразличимой гравировкой на металлических табличках, мы забрели в чей-то открытый фамильный склеп. Там пахло почти так же, как в этом лесу, разве что было больше пыли. Я нервно поёрзал на жёстких досках.

Монотонность окружающего пейзажа и постоянство звуков превращали время в густую и вязкую субстанцию. Мысли пугливо прятались от моего внимания, пока постепенно не прекратили попытки влезть в разум. Я ощущал себя насекомым, застывшим в янтаре времени, слившимся с окружающим меня лесом, и только мерное поскрипывание осей повозки намекало на некое течение в этой реке.