Читаем В некогда великом княжестве: дворцовая история онлайн бесплатно

По тёмному, украшенному колоннами и яркими сводами залу слышался топот и шлепки о кафель маленьких ножек. Весь замок уже успел впасть в беспамятство, ибо сон для их состояния — несбыточная мечта, ибо для грешников Бог подбирает самые яркие и насыщенные омерзительными подробностями кошмары. Именно из-за этого каждый вечер все обитатели некогда великого замка, что служил показателем достатка всего большого и прославленного княжества Нокс, напивались до нечеловеческого состояния, чтобы просто увидеть чёрный занавес перед глазами и больше ни о чём не думать.

Именно в эти часы кроха, одному только Богу известным способом оказавшаяся в этом замке, выходила в порывах яркого любопытства на волю. Тяжких же усилий ей стоило это. На протяжении целого года она выполняла беспрекословно все приказы своего деспотичного отчима, что любое неповиновение считал личным оскорблением, ударом по его чести, а потом предпочитал доброму слову розги и лишение свободы как способ воспитания своей дочери. И теперь она, пока её пленитель развалился на кровати в хмельном ударе, бегала по коридорам и без того большого замка, что с перспективы маленького человека делало его просто необъятным.

Маленькие серо-голубые глазки то и дело холодно зыркали по мраку в поисках окошка. Ведь она никогда не видела мира, кроме этого замка. И всё новое, неизведанное, такое неприступное казалось ей таким манящим и привлекательным.

И… Случилось! В самом далёком углу, что находился у лестницы на чердак, где жили слуги, девочка смогла увидеть, как бледно-молочный след падал на чёрный мрамор, из которого было выложен пол в этом помещении, от чего лучи света ярко играли и отражались в блестящей плитке.

В порыве самого сильного чувства, что может испытать человек, — детского восторга — она подбежала к окну и, подтянув слабенькими худенькими ручками своё крохотное тельце, запрыгнула на подоконник. Чудесная картина открылась ей: мрачно-зелёный хвойный лес, шедший глубоко вдаль, конца которому не было, где-то посреди него высилась каменная серая стена, что служила для замка неприступной защитой от потенциального набега, и тёмно-синее, почти чёрное небо… Лишь робкий свет месяца освещал столь тёмный пейзаж, окрашивая чёрное в условиях такой поздней ночи пространство в те же цвета, что и днём, только значительно лишившиеся насыщенности.

— Ого… — сорвалось с губ малышки. Она в исступлении замерла перед столь красивым зрелищем, которое ей довелось увидеть впервые. Никогда ранее такие натуральные, не окрашенные человеком цвета не видели её любопытные и вездесущие глазки.

Юная леди просто сидела на подоконнике и разглядывала каждую деталь пейзажа, словно желая сохранить каждую хвоинку, каждую шишечку у себя в памяти. А вдруг такой возможности больше не представится?..

Шло время… Девочка впервые увидела, как небо на глазах меняет цвета, становясь всё светлее и светлее, переходя в нежно-голубой свет. Она увидела первое зарождение тени, как свет луны уступал дорогу ослепительно ярким лучам майского солнца. И только когда запели первые лесные птицы, к бедняжке пришло осознание.

«О нет… Мой папа вот-вот проснётся… Как он будет зол, когда узнает, что я выходила из комнаты…»

Гонимые самым искренним животным страхом, её ножки зашлёпали по полу ещё чаще и звонче, чем до этого. Дубовые двери преодолевались одна за другой, ещё немного — и успеет… Но вдруг… Девочка оглянулась, изучая, есть ли кто-то рядом или нет, и не заметила, как наступила на самый скользкий край шёлкового красного персидского ковра, который так нравился ей из-за мягкости его ворса, после чего упала на острый и совсем не мягкий край пола, от чего её ножка получила ранку. Слегка взвизгнув от боли, невезучая странница побежала дальше, ведь некогда было плакать её детскому телу. Ибо его ждало отнюдь не детское истязание в случае обнаружения её отчимом ночных вылазок.

К счастью, открыв последнюю, самую тяжёлую дверь, она обнаружила своего пленителя всё в том же хмельном ударе. Девчушка, отдышавшись, на цыпочках подошла к кровати… И легла рядом. После чего поспешила заснуть для достоверности…

Разбудил её грубый и очень сильный удар по затылку. Не успев даже крикнуть, она ощутила дополнительную боль: мужская сильная рука сжала её нежное ушко и стала выкручивать, а гневный и заплетающийся с похмелья бас кричал:

— Откуда рана на твоей ноге, маленькая мерзавка! Отвечай мне! Я приказываю!

Девочка, всхлипывая, начала выдумывать историю на ходу:

— У-упала с кровати, папа… Простите меня… Я-я не хотела пачкать постель и причинять себе увечья…

— Ты мне врёшь! Я увидел пятно крови в коридоре! Мерзавка, ты выбиралась куда-то без моего спроса!

После этого безумец бросил девочку головой о деревянный край кровати, от чего непутёвая больно стукнулась. И лишь сейчас смогла заплакать. Но тирану было не до её слёз. Он задрал её ночное платье, после чего стал с безумной силой лупить её своей огромной и тяжёлой ладонью. Детский крик вперемежку с звонкими хлопками сотрясали потолок комнаты. Страдания девочки словно приносили удовлетворение её отчиму, отчего тот всё бил, и бил, и бил её. В конце концов он, взяв её за шиворот, швырнул её в угол, где располагалась клетка, в которой ранее, вероятнее всего, перевозили гончих или борзых, которые предназначались для охоты. После чего скрип и металлический грохот закончили безумную симфонию страданий. Мужчина закрыл девочку на ключ, после чего прокричал:

— Я вновь лишаю тебя свободы! Теперь ты будешь жить тут! Мерзкая девчонка. Ошибкой твоих родителей было давать тебе священное для нашей церкви имя Мария! Ты заслужила не большее, чем М! Потому что не должна иметь столь непокорная тварь человеческих имён!

Мужчина накинул на себя монашескую рясу, после чего вышел прочь из комнаты, затушив свет. После чего на ключ закрыл дверь в комнату.

Юная Мария, плача от страха и боли, забилась в угол клетки… Её ручки пытались сбросить слёзки с её покрасневших от рыдания ланит, но конца реке печали и боли не было. Всё, что оставалось бедняжке, это обнять свои коленки, уткнуться в них носом и вопрошать про себя: «Чем я заслужила эту боль?… Почему же он так жесток со мной… Ведь он мой папа… Я люблю его… А он… Он…»

Новый шквал слёз продолжил её мысли вслух… Конца столь ужасному концерту не было. Словно невозможно было его остановить. Любой простой человек, проходивший мимо, наверняка бы сжался и ощутил, как множество мурашек побежали по его коже под одеждой, ведь это было действительно ужасно слышать.

Однако… В этом замке все привыкли к такой жестокости. И ничего не ощущали, кроме равнодушия и желания выслужиться перед своими хозяевами, чтобы их не постигла та же участь, что и рыдавшую жертву. И так проходил почти каждый день несчастной девы… Однако её мысли, несмотря на всю грязь и боль вокруг и на ней… Оставались чистыми и наивно-добрыми. И лишь воспоминания о том пейзаже в окне позволили ей успокоиться и вновь опять мечтать…

Мария долгое время сидела в клетке. В её маленьком детском разуме, который так или иначе любит приукрашивать всякое увиденное, прокручивались фрагменты этого ужасного утра. С одной стороны, она вновь была счастлива окунуться в тот момент, когда на верхушках елей появились следы от поднимавшегося из-за горизонта солнца. Момент воистину волшебный. Любой чуткий взрослый способен этим восхититься: вся естественная красота природы в одном пейзаже. А мозг ребёнка… И подавно был поражён всем тем, что она увидела.

Однако вновь послышались тяжёлые и властные шаги её приёмного отца. Он открыл дверь… после чего во мраке подобрался к клетке и занавесил её. Лишив девочку света и возможности видеть со всех сторон. И ей лишь оставалось фантазировать в состоянии полудрёмы, пока где-то в комнате приёмный отец ругался на какую-то девушку, чьи тихие стоны раздавались внутри самого сердца Марии, вместе со звуком шлепков о её тело. Всё это так ужасно… И так знакомо. Почти с самого раннего детства. Даже первое воспитание юной Марии, как отец брызнул на неё горячий чай, почти кипяток, за то, что она случайно пролила его, задев рукой.

Удивляло девочку лишь одной: каждый день не было слышно слёз от новых и новых несчастных дев. Да и сами стоны звучали непонятно для детского уха. Таких чувств, как похоть и вожделения, её разум ещё и знать не мог. Потому и недоумение вперемешку с чувством жалости возникали в голове у девочки.

А что же мерещилось во сне? О… Это был чудный сон для столь трагичной и грустной дрёмы. Марие снилось, что весь этот великолепный и величественный замок теперь только для неё. Для неё — и никого более. Она свободно бегала по всему ему, даже ей казалось, что во сне у дворца не 3 этажа, а все 10… и каждый новый этаж был краше прежнего. Самым же чудесным был 7-й этаж. На нём всё было так же величественно украшено. А в окнах можно было увидеть бескрайний пёстрый луг. Тюльпаны и маки украшали это поле ещё ярче. И эта красота ещё сильнее пленяла детский глаз. Ведь она никогда не видела ничего подобного вживую. Лишь обрезанные и оторванные цветы. И все — розы. И каким чудом ей удалось представить столь чудесный пейзаж во сне, даже ярче, чем оный мог быть в реальности, одному только Богу известно. Но главное: Мария от этого так тяжело и трепетно дышала, боясь спугнуть чудесный и редкий по своей красоте для девочки сон. Её ручки легли на мягенькие и гладкие щёчки. И в искупление последние окрасились в пурпурный цвет счастья. Ах, если бы этот сон был вечен…

После странного и противоречивого для маленькой девочки процесса наконец Маркус скинул покрывало с клетки, после чего открыл дверцу и, схватив Марию за шиворот, выволок её на холодный пол. После чего поставил на колени и грубо потянул за волосы вверх, будто бы даже оторвав от земли, после чего тихим, страшно злобным и полным ко всему человечеству голосом стал вновь давить на малышку:

— Что я тебе говорил на счёт непослушания?.. Вспомни…

— Г-говорили мне про… Н-неизбежность жестокого н-наказания… — говорила, запинаясь и заикаясь, голосом, полным печали и боли, Мария.

— Угу… Ииии… Ты же помнишь, что сейчас ты должна будешь понести его?!.. — спросил он тихо, но не менее агрессивно.

— Д-да… Но… Простите меня, папа… Я глупа… Но быстро учусь на ошибках. Прошу, больше не бейте меня…

— Не бить?… А кто сказал, что мне нравится это?.. У меня для тебя более жестокое наказание! — сказал он, насмехаясь над бедной девочкой.

— К-какое?… — в отчаянии спросила малышка.

Вдруг мощные руки худощавого и уродливого мужчины вцепились Марие в платье, после чего дёрнули его в разные стороны, и послышался громкий треск нежной и мягкой ткани. Ночное платье девочки было порвано надвое, и она осталось почти нагой.

— Если хочешь ходить одетой — почини. Но стоя на коленях. Только так Бог способен простить такую непослушную и плохую грешницу!

Он высыпал на пол множество семян гороха, на которые сверху поставил колени юной Марии. Тут же, твёрдые, как камни, плотные, они вонзились в детскую кожу девочки, что причинило ей очень сильную боль, сравнимую с разрезом кожи скальпелем. Она попыталась закричать, выплеснув то, что внутри неё тяжёлым наитием заставляло страдать, однако в тот же миг грубая мужская рука тяжело ударила её по губам, не дав издать и писка. Теперь своими руками малышка дополнительно насадилась на эти семена, источавшие только непрерывную боль. От чего слёзы тут же брызнули из её глаз.

— Чем скорее зашьёшь — тем быстрее слезешь с них. Давай! Работать! — приказал Маркус, после чего вышел прочь, бросив на пол нитки и иголку. Дверь вновь оказалась закрыта на замок. Но хотя бы свет остался гореть, свечи епископ не затушил. Какой же он всё-таки внимательный и чуткий…

Мария, с трудом подняв руки с семян, постаралась взять в руки иглу, но ей приходилось балансировать на своём скорбном пьедестале из натуральных материалов, от чего горох лишь сильнее вонзался в её плоть и доставлял невыносимые страдания. Через боль, через дрожь во всём теле и помутневшие от слёз глаза девочка смогла-таки снять с себя платье… И, стоически превозмогая все трудности, всё же принялась за работу. Это время, что было затрачено на столь тяжкий и пугающий, сводящий скулы от неприятности труд, казалось ей вечным. Нескончаемые режущие кожу отвратительные ощущения, словно вводящие в туман весь разум целиком и лишающие его возможности выполнять поставленные перед ним самим же человеком задачи. Однако, несмотря ни на что, Мария смогла справиться. И зашила платье… После чего надела его на себя. Затем её дрожащий от продолжающейся пытки голос стал нежно, но болезненно взывать:

— Папа… Приди… Я всё сделала…

Просьба была громкой. Мария почти перешла на крик. Но… В ответ ей отозвалась гробовая тишина.

— Папочка… Прошу… Приди… Я смогла…

Вновь тишина.

— Папа… Папочка… Папа… Папа… — звала Мария. Но без результата. Отчего… Её пытка продолжилась, однако плакать она уже не могла, да и не видела в этом смысла. Зачем тратить время на столь бесполезное занятие, ведь тебя никто не услышит. И в отчаянии и безнадёге… девочка просто лишилась чувств и уснула, стоя дальше на изнывающих коленях.

Маркус спустя время всё же явился и снял её с гороха. Однако раны оказались слишком глубокими от длительного времени, проведённого на нём. Из-за чего на коленях девочки остались шрамы и по сей день. Маленькие, словно чьи-то крохотные ноготочки вонзались в её плоть и покидали её тут же. Ах, если бы… Ах, если бы. Всё было куда трагичнее и больнее.