Читаем Как мой прадедушка на лыжах прибежал в Финляндию онлайн бесплатно

Мой дед Беня был головастым коротышкой полутора метров ростом, когда разразилась Русско-японская война, чуть ли не самая бессмысленная из всех войн. Он был унтер-офицером царской армии, и от него потребовали, чтобы он убивал маленьких, аккуратных, отважных японцев. Военный министр царя Николая неофициально пригласил дедушку к себе и сказал:

— Беня, отечество в опасности и требует, чтобы вы убивали этих злобных япошек.

«Это империалистическая война, — усмехнулся про себя дедушка. — А я человек маленький».

Когда он был еще меньше ростом, в маленькую деревушку — не то Хлебск, не то Хлобск — к востоку от Полоцка, что в Витебской губернии, пришли казаки. Пришли казаки, а деревушка была совсем захудалая: в ней жили около двухсот крайне бедных евреев, которые зарабатывали на жизнь тем, что перепродавали друг другу ношеные вещи и торговали контрабандным пасхальным вином. Кроме них, неизвестно почему, в деревне застряли кое-кто из Ротшильдов, по большим праздникам они занимались благотворительностью и устраивали азартные игры. Это было своего рода искусственное дыхание с меркантильной подоплекой, призванное обеспечить бедным родственникам голодное существование. Грудные младенцы раньше времени приучались обходиться черным хлебом с луком. Они ползали по полу между ногами собак и взрослых и сосали моченную в вине тряпицу.

Примерно половину жителей деревни составляли белорусы. Они работали на земле пана Высоцкого и, добродушно поплевывая, чесали у себя за ушами. Некоторые занимали у евреев-богачей деньги и арендовали у пана клочок земли. Евреи не имели права владеть землей. Иногда белорусы, не в состоянии погасить долг, озлоблялись и отводили душу, учиняя маленькие погромы и убивая несколько десятков бедных евреев. Однажды группа молодых евреев, организовав отряд самообороны, отправилась в Палестину и отомстила арабам кровной местью за злодеяния белорусов.

Итак, пришли казаки, и сельчане заперлись с детьми дома. Казаки захватили моего деда, которому было тогда десять лет; мать его умерла, отец был в ссылке в Сибири, и дед оставался на попечении, кстати сказать очень дурном, какой-то тетки. Дед один-одинешенек играл на дороге, когда казаки окружили его и увели с собой, заключив соглашение с теткой, деревенскими старейшинами и раввином и уплатив, уж не помню кому, компенсацию в несколько рублей. Кроме того, увели еще четырех или пятерых еврейских мальчишек и троих дедов, которых застали на кладбище за азартной игрой. Царю нужны были солдаты, перебирать не приходилось. То, что дед был мал ростом, внушало некоторые сомнения казачьему офицеру, однако сумасшедшая тетка сумела уговорить его: дескать, этот недостаток не на всю жизнь. Отец Бени, контрабандист, в детстве тоже был на редкость мал ростом, однако подрос, и, когда у него ломался голос, в нем было без малого два метра.

А может, тетка просто врала. Когда по возвращении из сибирского плена отец деда, мой прадед, приехал в Хельсинки к своему сыну Бене, прохожие на улице оборачивались и глядели ему вслед, думая: «Вот на редкость долговязый и безобразный еврей». Когда он вошел в дом деда, ему пришлось нагнуться в дверях, а когда полгода спустя он умер от нервного потрясения, во всем Хельсинки для него не нашлось достаточно вместительного готового гроба, и гроб пришлось заказывать. Причем в спешном порядке, потому что у евреев, в отличие от христиан, не принято любоваться целую неделю на покойника, они за милую душу хоронят его на следующий же день. Умер так умер. Впоследствии я еще вернусь к моему прадеду.

Что и говорить, деду пришлось немало претерпеть из-за своего малого роста, особенно после того, как его определили в военное училище в Кронштадте. Туда свозили мальчишек из всех уголков России, сирот и полусирот, детей заключенных, ребят с дурными наклонностями из воспитательных заведений, отпрысков мелких сельских дворян, заблудившихся в лесу при сборе ягод.

Беню затолкали в барак, где проживали четверо смирных полнотелых татарчонка — Умар, Юнус, Мунир и Тахир, четверо крепышей украинцев из-под Киева, несколько калмыков, трое мальчишек-ингерманландцев с льняными волосами, часто сидевших в каком-то оцепенении, неподвижно сцепив пальцы. И наконец, в северном углу барака ютились двое кряжистых угрюмых еврейских мальчика в ермолках из Дагестана.

Дагестанцы едва умели связать по-русски несколько слов, их родного же языка никто не понимал. Антон Антонович Деятников, знаток алтайских языков, профессор Петербургского университета, лично приходил в барак послушать тарабарщину дагестанцев и положил ее в основу научного исследования, в котором устанавливал заимствования из осетинского языка, определял образование глагольных видов, близкое к кабардинскому, и многочисленные черты сходства с астраханским диалектом татарского языка. Эти ребята никогда толком не учились русскому языку, зато обладали прирожденным искусством владения оружием. Винтовка в их руках превращалась в дополнительную часть тела, некий органический придаток, пропорционально росту ответвлявшийся от их длинных угловатых фигур. Они любили стрелять из различных винтовок; пальба была единственным занятием, которое могло заставить их мрачно ухмыльнуться. После стрельбы они обычно оглашали воздух черкесскими военными песнями.

В жизни бедняги деда сложностей было более чем достаточно. Во-первых, он был самый маленький ростом, во-вторых, он был еврей, в-третьих, он был самый маленький ростом еврей. Его третировали. Калмыки ездили на нем верхом, ингерманландцы угрожали ножами, татары хлопали по заду. Да и дагестанцы глядели на него недобрыми взглядами и ощеривались, что-то бормоча себе под нос. Плохое было житье у деда, малышки Бени.

«Плохое у меня житье, — скорбно размышлял он. — Но в сущности, все нормально. Подставить другую щеку? Не ведают, что творят».

И все же он иногда пробовал шутить, ибо по натуре был оптимистом. Должны же ребята выместить на ком-то свою агрессивность. Быть может, таким путем человечество предотвращало войны? Однако мало-помалу семена возмущения прорастали в его сердце, и он думал: «Вот вырасту, черт подери, таким же большим, как отец, тогда и возьму их в оборот, и все калмыки полягут, как трава, а украинцев и прочих отлуплю поленом…»

Шли годы, он подрастал как мог. Однако другие ребята подрастали быстрее. В то время как он подрастал на два сантиметра, другие подрастали на три. Он рос равномерно и был в точности на треть меньше других. К каким только ухищрениям он не прибегал! У дежурного по кухне он просил добавки, а у фельдшера желтых таблеток. Каждый вечер целый час висел со связанными руками на турнике, подвесив к ногам тридцатикилограммовые гири. Ничто не помогало. Он рос медленнее других, и тут ничего нельзя было поделать. «Медленно так медленно, — думал он в полные надежды мгновения, — ведь и отец рос медленно, но дольше других, пока не обогнал их. Может быть, и я тоже…»

В четырнадцать лет он набрал полтора метра роста и перестал расти. Другие тем временем расти не переставали. Дед потерял терпение и проклял отца. Потом у него возникло подозрение, что его отец не был ему родным отцом, что он, Беня, ублюдок. Тогда он заодно проклял и мать за то, что она сблудила с каким-то недомерком.

Глумление со стороны товарищей не прекращалось, и дед перестал улыбаться. Злость и печаль переполняли его, и, упав духом, ища утешения, он стал ходить по субботам в солдатскую синагогу. Утешения в синагоге он не нашел. Господь Бог представлялся ему бородатым великаном-варягом, с высоты своего роста он с суровым и обвиняющим видом злыми глазами рассматривал его, маленького и ничтожного.

«Чего рассматриваешь, черт бы тебя побрал, — злился дед, — сам же меня таким создал».

И тут на помощь пришли дагестанцы.

В день Нового года они явились в синагогу и, оставив в прихожей свои кинжалы, вступили в сумрачное святилище, сели у восточной стены и стали наблюдать ритуалы богослужения, которые так отличались от знакомых кавказских обычаев. Дед подошел к ним и вложил им в руки молитвенники. Они с недоумением взглянули на молитвенники, на деда и грубыми голосами присоединились к распеву. Все смолкли и смотрели на них — все, кроме деда, который пел вместе с ними. Так они ревели с полтора часа и стали друзьями. Но больше в синагогу они не заходили.

Дагестанцы взяли деда под свою личную защиту. Они отхлестали двух украинцев, которые подвесили деда за подтяжки на вбитом в стену крюке, чтобы тот дрыгал ногами всем на потеху. Они пригрозили калмыкам, что отрежут им уши, если те еще раз посмеют прокатиться на нем верхом, и своими жуткими заклинаниями нагнали страху на остальных мучителей. В конце концов деда оставили в покое.

В знак благодарности дед читал им Библию. Дагестанцам нравились эти истории, в которых сыны Израиля избивали аммонитян, эдомитов, ханаанеев и прочих. Они хлопали в ладоши и называли Иисуса Навина Кабир-Джигитом, что означает Великий Наездник. Со временем ими заинтересовались и калмыки. Им также хотелось послушать историю о Великом Наезднике. Дед, ничтоже сумняшеся, сажал в седло всю библейскую рать, и с его подачи эти гунны Древней Иудеи непреодолимым валом катили по земле Ханаанской, губя и сжигая все на своем пути. Татары вспоминали древние предания о великой татарской державе, которая облагала данью Москву, пока Иван Грозный в гневе своем не положил этому конец.

Украинцев интересовала интрижка царя Давида с женой Ионафана и священный блуд царя Соломона с четырьмястами женами, но по-настоящему, так, что дыхание перехватывало, они восторгались лишь переживаниями, которые доставляли сестрам Оголе и Оголибиде размеры членов египетских и ассирийских господчиков. Дед шел строго по тексту, ничего не прибавляя и не убавляя: он был еще совсем неискушенный в таких делах. Зато один из ингерманландцев привел по памяти замечательное предание о прегрешениях жителей Содома. Он прошел через весь свой ингерманландский хлев, от быка до ягненка, затем переместился в птичник и, к своему изумлению, обнаружил в углу конюшни трех животных, обитателей библейских мест: верблюда, оселота и тапира.

Популярность Бени росла. У него был располагающий голос с четкими интонациями драматического чтеца. Его просили почитать вслух и другие книги. Он читал «Детство» Толстого, «Отцов и детей» Тургенева, «Героя нашего времени» Лермонтова, Гончарова, «Так говорил Заратустра» Ницше, Маркса, Гомера. Затем кто-то донес на него.

Ему дали тридцать дней гауптвахты и двадцать ударов плетью за чтение вслух революционных и безбожных книг. Когда, отбыв наказание, он вернулся в барак, его встретили криками «ура», на руках внесли внутрь и предложили выпить. Затем снова попросили читать. Ведь целый месяц они жили в полном отупении, слушая лишь выдуманные истории с бабами да концерты, на которых публика только и знает, что преет да бздит. Дед согласился. Но они должны помочь ему. Он решил, что будет отчаянным, маленьким, но опасным.

Он попросил дагестанцев научить его бурчать и стрелять. Калмыки учили его ездить верхом без седла, татары — фехтовать, украинцы — плясать, финны — ругаться.

«Человеку маленького роста нужно оружие подлиннее», — подумал дед и пошел переговорить с фельдфебелем.

— Господин фельдфебель, человеку маленького роста нужно оружие подлиннее.

— Что ты там плетешь, Иуда, замухрышка этакий?

— Господин фельдфебель, все солдатские сабли одинаковой длины.

— В наблюдательности тебе не откажешь, маленький Соломон, сабли и вправду одинаковой длины. Почему? Я скажу тебе почему. Потому что солдаты в царской армии равноправны. Видишь ли, ты, недоростыш, христоубийца, мы не проводим никаких различий между доблестными защитниками Великой России.

— Но ведь я такой маленький…

— И значит, хочешь саблю покороче? Это не пройдет. Царю не нужны оловянные солдатики. Только сабля делает тебя солдатом. Сабля — школа мужчин. Терпи. Надо терпеть. Все пойдет к черту, если не будешь терпеть. Солдату, который не умеет терпеть, грош цена, скажу я тебе. Или ты думаешь, что будешь втискиваться между ног врага и устраивать ему обрезание, дурак? Хе-хе… Это не пройдет, если будем воевать с турками, что будешь тогда обрезать?

— Господин фельдфебель, я хочу саблю подлиннее, хотя бы на треть подлиннее, иначе как еще я смогу доставать врагов родной земли?

— Черт тебя побери, Авраамов мизинчик, ты это всерьез? Ну, говори! Я не слепой, вижу, ты что-то затеял, знаю я эти еврейские штучки, говори прямо, выкладывай…

— ???

— Ничего не затеял? Если нет, то тут есть над чем подумать. Приходи снова завтра, жиденок. У вас всегда какая-нибудь чертовня на уме. Скажешь, не так? Нет? Ну а я вот что тебе скажу. Я человек доброжелательный. Спроси у крымского татарина, спроси у мертвого турка. Хо-хо-хо. В Болгарии в семьдесят восьмом, в Шипкинском ущелье…

Дед получил-таки более длинную саблю. Она волочилась за ним при ходьбе, однако в результате упорных ежедневных тренировок из него вышел опасный фехтовальщик — опасный для противника, для окружающих и самого себя. Дагестанцы пытались учить его стрелять голубей влет, однако, несмотря на их доблестные старания, научиться стрелять влет он не сумел. Голубей нелегко стрелять, даже когда они находятся на земле, голубь нервная птица, он все время перебегает с места на место. Помимо того, под руководством калмыков Беня учился ездить верхом. На первых порах ему было чуточку страшно, потому что лошади были такие высокие, что приходилось вставать на стул, чтобы взобраться лошади на спину. Лошади относились к нему благожелательно, потому что он был такой легкий, и не особенно капризничали. Вскоре он настолько преуспел в учении, что получил собственного коня, которому дали кличку Моисей Мендельсон. Моисей Мендельсон, культуртрегер.

Он набирался сил, упражняясь в борьбе, которой учили его ингерманландцы. Освоил все приемы: бросок прогибом, бросок с захватом руки, бросок подворотом, захват шеи, перекат, переворот, мост, полунельсон — и щипки, если зазевается судья. Дед получил звание армейского мастера по борьбе в легком весе. За два года он накачал себе приличную мускулатуру, став самым видным мужчиной во взводе. Он отпустил усы и отработал огневой взгляд, охотно фотографировался, позируя обнаженным до пояса в трико или военной форме с заранее подобранным фоном. На таких фотографиях он выходил чуть ли не двух метров ростом.