Читаем Один из первых онлайн бесплатно

Что могу я сказать о событиях, происходивших в начале нового столетия? Что помню? Немногое. Я был тогда ребенком.

Память сохранила две-три истории, отдельные лица, голоса, какие-то смутные впечатления.

Начало столетия… Я тогда не мог осмыслить содержание этого понятия, и все же оно неизгладимо живет в моей памяти наряду с другим — смерть. Умер мой отец. Но значимость этих событий мне трудно было тогда предвидеть. Я подсознательно усвоил это, как и то, что Сасрегень — мой родной город. Чуть позже, хотя и с трудом, смог выговорить новое слово — Ратошня. Это была маленькая деревушка; внизу около нее протекал Марош, выше, куда ни глянь, раскинулся лес, как в Сасрегене. Небольшая гостиница с корчмой, где мы жили, принадлежала моему дяде. Она стояла на краю села у дороги. Мы с матерью заняли одну из пустых комнат. Так начался новый этап в моей жизни. Что может быть лучше, интереснее и разнообразнее, чем шумная жизнь на краю шоссейной дороги, для ребенка?

Дом, где мы жили, стоял на оживленном участке дороги от Сасрегеня до Борсека, довольно известного курорта. У нас останавливались немного отдохнуть все, кто из Пешта или других городов ездили на курорт лечиться. Зимой я с удивлением глазел на извозчиков, одетых в теплые шубы. Извозчики заходили к нам согреться и поесть, оставив своих горных лошадок, запряженных в маленькие сани, перед корчмой. Дядя, который был и владельцем, и официантом, усердно хлопотал возле извозчиков. Они казались нам господами. Они доставляли на берег Мароша лес, который вырубался в горах и весной сплавлялся вниз по реке на деревообрабатывающие комбинаты Сасрегеня и Сегеда.

Здесь, в Ратошне, наблюдая за простыми сплавщиками, которые заходили к нам в корчму, владельцами лесных участков местными богачами, я впервые почувствовал, что значит бедность и богатство. Часто видел я и владельца десяти тысяч хольдов леса Анрэ Кадара. Этот образованный, зажиточный крестьянин организовал небольшое Общество плотовщиков. Еще отец его начал покупать лес небольшими участками. Сын продолжил дело отца, но пошел дальше. Он объединил крестьян на селе, поощрял развитие овцеводства на горных пастбищах, а плоты с лесом за большие деньги продал тем, кто за бесценок работал на него.

Когда пришло мне время идти в школу, я вернулся в Сасрегень. Венгерские дети в школе изучали румынский и немецкий языки. Официальным языком считался венгерский, румынский мы изучали на дополнительных уроках, начальную школу и четыре класса гимназии мы закончили на немецком языке. Мы вчетвером (я, венгр Шандор Чед и румынские гимназисты Партениу и Октавиан) представляли выходцев из Трансильвании. Наша добрая, но строгая хозяйка контролировала, как могла, нашу учебу. Она не знала стихотворения Ади, в котором есть такие слова: «У Дуная и Олта один голос», но в своей заботе о нас осуществляла эту мысль поэта. Пусть не сразу, но мы поняли это и помогали друг другу во всем.

Хозяином маленькой корчмы в Ратошне стал другой человек; дядя купил магазин в Марошхевизе, и на семейном совете было решено учить меня на продавца. В Марошхевизе меня отдали в торговую школу. Здесь и застал нас 1914 год. Началась мировая война.

Мы, учащиеся младших классов, с завистью смотрели на старших, которые досрочно сдавали экзамены и сразу же уезжали на фронт.

Шел уже второй год этой кровавой войны. Многие мои однокашники, воспользовавшись возможностью, сдали экзамены досрочно. Я и теперь не могу понять, что влекло их на фронт. Ведь давно ушло время подкидывания шапок, украшенных разноцветными лентами, веселых шуток и заверений осенью быть дома. Теперь город был переполнен ежедневно прибывающими солдатами с ампутированными руками и ногами. Настроение наше было подавленным, обстановка пугала. Одно крыло нашей школы превратили в госпиталь, и запах хлора и эфира преследовал нас, не исчезал ни днем ни ночью. Он сделал фронт реальным, приблизил его. Экзамены сдавало только две трети класса. Остальные в это время уже воевали. Новобранцы с песнями отправлялись с вокзалов, но теперь уже меньше было восхищений, горе и страх подавляли надежду новобранцев.

В Марошхевизе мелкий люд считал, что надо заниматься тем, что даст возможность нормально прожить. Родственники должны поддерживать друг друга, а уж если ты даешь хлеб в руки кому-нибудь из них, то его надо подольше держать возле себя. И вот, окончив торговую школу, стал я учеником в магазине моего дяди. Работу начинал рано, открывал магазин на рассвете. Вечером я раскрывал учебники, готовился к экзаменам. Очень хотелось окончить гимназию.

Дяде не удалось избежать своей участи. Его забрали в армию. Заботы о магазине полностью легли на мои плечи. Я почувствовал себя совсем взрослым и с удвоенной энергией взялся за работу и учебу. Вскоре успешно сдал экзамены.

27 августа 1916 года Румыния вступила в войну на стороне Антанты. Австро-венгерская армия, находившаяся в Трансильвании, не смогла остановить румынские войска и была вынуждена поспешно отходить, сдавая позиции. 11-я румынская армия заняла большую часть территории Трансильвании.

Поскольку граница проходила недалеко от Марошхевиза, было решено эвакуировать жителей. Так мы оказались в Цегледе. Мы приехали туда хмурым дождливым днем. Остановились у родственников.

«Откуда ждать помощи? Как жить дальше?» — думал я, бродя по городу.

Вскоре я получил должность стажера в одной сберкассе. Новый год стал поворотным моментом в моей жизни. Румынские войска были изгнаны из Трансильвании, и мы снова оказались в Сасрегене. Март 1917 года принес и мне повестку.

Марошвашархей только пробуждался, когда мы, новобранцы, с вокзала спешили в центр. На центральной площади, в доме культуры, помещался распределительный пункт. Мы шлепали по грязи к проходной, где унтер-офицер то по-венгерски, то по-немецки ругал всех нас. Думаю, не без причины, потому что новобранцы хорошо заправились по старому обычаю. Но сейчас в этом было что-то другое. Какое-то отчаяние, что ли. Ведь бушевала война, а об Австро-Венгерской монархии ходили все более тревожные слухи.

В фойе дома культуры нас разделили на три группы. Большая часть попала в пехоту, меньшая — в гусары, а я с несколькими товарищами — в артиллеристы.

Заспанный старший лейтенант вручил мне документы и проездные билеты. Я даже не успел рассмотреть его как следует, как он пробормотал мое имя и тут же занялся другим. Толпа вынесла меня на улицу.

Мне предстояло ехать в город Надьсебень, а оттуда уже дальше. По дороге на вокзал познакомился с молодым человеком по имени Густи Демень. Его тоже направили в Надьсебень. По дороге к вокзалу мы о многом переговорили. Кто мог тогда думать, что его смерть через полгода прервет нашу дружбу… После дня дороги мы прибыли в Надьсебень и там получили направление в казарму артиллеристов.

Здесь, услышав имя старшего лейтенанта Чаки, я надеялся услышать красивую венгерскую речь. Но мои ожидания не оправдались. Последовал взмах руки, и я услышал немецкую речь:

— Фейерверкер Петраш, группа в полном составе к отправке готова. Можете выезжать следующим поездом.

Чаки передал нас фельдфебелю Петрашу, начальнику пожарной команды. Имя Чаки встречалось мне и после: тогда это был министр иностранных дел. Но об этом позже.

Петрашу было поручено отвезти нас, пятерых, в город Темешвар в офицерскую школу.

Мы прошли по улицам и незаметно очутились перед маленькой корчмой. Здесь Петраш провел разъяснительную беседу. Оказалось, что до Темешвара не так-то просто добраться. Петраш считал, что самое умное — заночевать в Деване. Потом мы узнали, что он оттуда родом и семья его осталась там. И Петраш всегда делал этот небольшой крюк, когда вез в часть новую группу солдат. Денежки у нас были, прибыть сегодня же вечером в Темешвар нам не хотелось, и потому предложение Петраша пришлось всем по душе.

— Вы же понимаете, господа… — его маленькие черные глаза хитро улыбались, — вам хорошо, вы скоро станете офицерами, а потом, может, пойдете еще выше. Но у такого бедного человека, как я, судьба не из легких. Ездить между Надьсебенем и Темешваром, конечно, пока с ним не случится какой-нибудь беды.

Мы не поняли, о какой беде идет речь, и удивленно посмотрели друг на друга.

— А то кто-нибудь раскусит меня да и заявит об этом начальству.

— Мы нет, — ответили все как-то сразу.

Никто из нас не знал Темешвара, и теперь мы толкались у окна вагона, пытаясь разглядеть город. Поезд медленно подошел к станции.

— Двух пролеток нам хватит: для вас, господа, — одну и мне одну, — распорядился Петраш. Потом хитровато добавил: — Пусть пехотинцы ходят пешком, артиллеристам положены лошади. — Извозчикам он небрежно бросил: — В артиллерийскую офицерскую школу!

Вначале мы не думали всерьез, что все же попадем на фронт. Надеялись, что война кончится, пока мы учимся. А здесь, в школе, мы пробудем минимум полгода. Чудесная была пора! Темешвар в то время был одним из самых благоустроенных городов. В центре города стояли прекрасные здания: ратуша, дворец епископа, собор, здание комитатского управления, трибунала и частные особняки. Что касается предместий, то наиболее привлекательным и развитым был Йожефварош, отделенный железнодорожной линией от Эржебетвароша. Промышленный район с фабриками и пивным заводом назывался Ференцварош.

В свободное время я часто бродил по улицам Темешвара. Исходил все закоулки. В такие минуты забывалось о войне, пушках, лошадях. К сожалению, приближались экзамены. В конце октября мы их успешно сдали. Боялись, что, если не сдадим, нас пошлют на фронт.

Кальману Миксату и не снилось никогда, что в Селиште, на родину его красивых женщин, попадут артиллеристы, что здесь будут готовить рекрутов, не нюхавших пороху, для войны. Трехнедельная подготовка пролетела как мгновение. На фронт нас все-таки послали.

Прощай, Селиште! Увижу ли я тебя когда-нибудь, вернусь ли в эти края?

В то утро для меня началась война. Стоял лютый мороз. Мы, сорок добровольцев, попали в товарный вагон. Там распоряжался капрал.

— Господа добровольцы, — пригласил он, — идите сюда, в этот уголок. Мы здесь шикарно устроимся до пересадки. Наш транспорт закрытый, ведется точный учет из-за дезертирства, сюда больше никого не посадят. — Все шесть дней пути он почти не умолкал.

— Где вы были ранены, господин капрал?

— В Каринтии. Мне еще повезло, что меня перевели в коложварский госпиталь. Раненых, было много, сражение на берегах Пьяве было страшное, кровавое, кругом лежали раненые и трупы, трупы и раненые. Но, уважаемые господа, на войне ко всему привыкаешь, даже к тому, что сегодня ранили или убили твоего товарища, а завтра, возможно, настанет и твоя очередь. На войне опасны не только пули, но и скалы, которые крошатся от пуль и тоже могут ранить или убить.

Капрал, с наслаждением смакуя все эти ужасы, следил за нашими испуганными лицами. Наш испуг вдохновлял его на новые рассказы.

— Противник два-три дня обстреливает нашу батарею, мы не можем поднять голову и потому сидим без движения в этих собачьих конурах, которые сами же выдолбили в скале. Кругом ни одного деревца, спрятаться можно только в скале. Хорошо, если здесь уже прошли саперы, взорвали мины и теперь есть воронки, где можно отлежаться.

Капрал так и сыпал словами: позиция, укрытие, саперы. Вскоре они нам уже осточертели.

— Какие у вас пушки, господин капрал? — спросил Густи Демень.

— А-а, — махнул рукой капрал… — Нет у нас крупных пушек, их бы нам не вытянуть на горы. Скажу вам по секрету, господа, что и снарядов у нас было гораздо меньше, чем у итальянцев. Поэтому снаряды нужно экономить.

— Вы проходили спецподготовку, господин капрал?

— Ну да! Для нее нужно орудие. У каждой пушки есть прицел. Поставил на нем нужное деление — и пали!

— А какую должность вы занимали?

— Я-то? Был и наводчиком, и телефонистом на одном участке. Ну и местечко, доложу вам! Не дай бог! Там я и был ранен. Пуля продырявила меня утром, и только через сутки подобрали меня. Наложили временную повязку. Счастье мое, что выжил. Воды там нет, чуть не помер от жажды. Трудно без воды. Ночью раздавали нам и завтрак, и обед, и ужин, все сразу. Не во что было наливать. А хлеб давали в миске, потому что он сильно крошился. Нальют в котелок кофе и сто граммов рому — и жди следующей ночи. Все время один и тот же жидкий суп. Надоел он, сил нет. Но съедали — жить-то надо было. А еще давали копченую селедку — одна соль. Уж ее-то никто не мог есть. Пусть ее жрут немцы вместе с их любимым мармеладом!

Поезд резко затормозил и остановился. В дверь громко постучали. Это оказался брандмайстер Балинт.

— Смирно! — гаркнул он. — Внимание! Приказываю дверь держать взаперти! Когда стемнеет, прибудем в Пешт, на Западный вокзал. И чтоб никто не посмел удрать! Поняли?

Его голос то снижался до шепота, то переходил в крик.

— Не обещаю ничего хорошего тому, кто удерет. К утру все равно найдем негодяя, только движение задержится.

На вокзале, в зале ожидания для военных, было много и гражданских. И здесь царил беспорядок, вызванный войной.

Стоял декабрь 1917 года.

Кругом суетились курьеры, отовсюду слышались команды. Наконец, нас отправили по направлению Сомбатхей — Граз. Нас, добровольцев-артиллеристов, было немного, и ехали мы в пассажирских вагонах. Товарный вагон был забит до отказа. Людям было тесно, но тепло. Посреди вагона стояла маленькая печурка, которая согревала солдат. А нам в нашем вагоне было холодно, но мы утешались тем, что видели в окне.

— Да-а, — нарушил молчание один артиллерист, — как хорошо было дома! Господам добровольцам скоро до чертиков надоест любоваться красивым пейзажем. Я жил среди гор, но, увидите сами, наши горы такие кроткие и мирные по сравнению с теми, куда нас везут.

Капрал Абель Ваш поддержал его:

— Вы правы. Ни отец мой, ни мать не были сернами, а вот я должен был научиться лазить по горам…

Тускло светила свеча в вагоне. Наше путешествие продолжалось. Вскоре мы прибыли к месту своего назначения.

Много хорошего слышал я о сказочной Италии, но картина, представшая предо мной, разрушила все иллюзии. Все было изрыто снарядами. Мы, слушатели курсов, подчиняемся теперь капитану Конраду, который не мог произнести ни одного слова по-венгерски.

— Забудьте все, — трещал он, — чему вас учили ваши бездельники в тылу. Война по теории и на практике — совершенно разные вещи. О надежной защите от пуль и не мечтайте. Если хотите защитить себя, выройте яму в снегу, там и спрячьтесь. И не надейтесь, что снарядов у нас будет вдоволь. Запомните, нельзя каждому трусливому добровольцу удовлетворить собственные прихоти. Ездить будете верхом. Знаете, артиллерист и лошадь как бы срослись. Получите горное снаряжение и каску. Это очень неудобный наряд, но он может защитить от мелких осколков. И этот артиллерист, — он указал на стоявшего поодаль унтера, — выдаст вам тетради, в них вы запишете все то, что здесь узнаете, и будете стараться не забывать.