Читаем Тимолеон Вьета. Сентиментальное путешествие онлайн бесплатно

Тимолеон Вьета принадлежал к самой лучшей породе — он был дворнягой.

Он не обладал степенной походкой и благородной осанкой, не страдал он и от излишней горячности и особой, утонченной нервности, свойственной представителям собачьей аристократии. В нем было намешано столько кровей, что любая попытка проследить его родословную оказалась бы напрасной тратой времени. Но именно эта неопределенность происхождения и привлекала внимание, заставляя людей пускаться в долгие рассуждения. Окидывая пса критическим взглядом, они обычно замечали, что длинная густая шерсть, скорее всего, досталась ему от бусерона, большие мягкие уши свидетельствуют о наличии среди его предков шведского валхаунда, в плавном изгибе хвоста им виделось что-то нордическое, в походке — грациозные движения пинчера, а манера свернуться калачиком, устроившись в кресле, которое он считал своим, напоминала поведение слота. Однако дальше смутных догадок дело не шло. Тимолеон Вьета был обычным беспородным псом, и ничего более.

Что касается возраста, то и на этот вопрос никто не смог бы дать определенного ответа. Кокрофт полагал, что, когда Тимолеон Вьета впервые появился в его доме, ему было года два. В тот вечер разыгралась страшная гроза. Пес вышел из темноты и остановился на пороге кухни. Он был похож на живой скелет — насквозь промокшая шерсть облепила тощие бока с выступающими ребрами, а трясущийся хвост печально повис между задними лапами. С тех пор прошло пять лет, значит, сейчас ему было семь.

На первый взгляд Тимолеон Вьета ничем особенно не выделялся среди множества дворняг, слоняющихся по улицам умбрийских городков: ростом с небольшую овчарку, может быть чуть пониже, по черной шерсти разбросаны неровные серовато-белые и коричневые пятна. Но если приглядеться повнимательнее, то можно было заметить существенную разницу. Во-первых, он выглядел ухоженным, пожалуй, даже несколько избалованным псом и вовсе не был похож на тощих, изголодавшихся бродяг Перуджи: его черный нос лоснился влажным блеском, а густая шерсть, хоть и свисала длинными спутанными прядями, была чистой и переливалась на солнце шелковистым блеском.

Но, кроме внешнего лоска, была еще одна особенность, отличавшая его от других бесприютных скитальцев, которым в трудную минуту посчастливилось заглянуть в хороший дом: хотя Тимолеон Вьета и родился беспородной дворнягой, у него были удивительно красивые глаза, похожие на глаза маленькой девочки.

Кокрофт уже довольно давно ни с кем не разговаривал. Никто к нему не заходил, и никто не звонил по телефону. Его единственным если не собеседником, то внимательным слушателем был Тимолеон Вьета. Последний раз Кокрофт слышал человеческую речь дней шесть назад. Он говорил по телефону со своим банковским поверенным, занимающимся его финансовыми делами в Англии. Разговор начался с обсуждения различных формальностей, связанных с получением небольшой пенсии, которую Кокрофту стали выплачивать совсем недавно (пенсионер — само это слово приводило его в уныние, словно он вдруг превратился в дряхлого старика), а закончился дискуссией по поводу какой-то оперной арии. Дискуссия перешла в жаркий спор с криками и взаимными оскорблениями, и в результате кто-то из них бросил трубку. Кокрофт был пьян и не мог вспомнить, у кого на этот раз не выдержали нервы, он даже не помнил, из-за какой именно арии они разругались и кому из них она показалась слишком претенциозной. Но теперь это не имело никакого значения. Когда-то, в лучшие времена, они были друзьями, которые с удовольствием пикировались друг с другом, проводя целые вечера за бутылкой вина в бесконечных интеллектуальных поединках, разнося в пух и прах или поднимая до небес творчество современных музыкантов, композиторов и дирижеров. Но все это осталось в прошлом. Теперь они не испытывали друг к другу ничего, кроме взаимного раздражения. И бывшая приятельница стала всего-навсего менеджером, который представляет финансовые интересы Кокрофта и распоряжается его тающими день ото дня доходами. Крохотная пенсия позволяла Кокрофту кое-как держаться на плаву и обеспечивала крышу над головой, а скромных гонораров от музыкальных произведений, которые он когда-то написал, хватало на выпивку, дешевые сигары, на бензин и еду для одной дворняги.

Тимолеон Вьета стал четвертой собакой Кокрофта. За последние пятнадцать лет, прожитые в старом каменном доме, некогда принадлежавшем фермеру, Кокрофт потерял трех собак. Первая, щенок рыжего сеттера, погибла в семимесячном возрасте, наглотавшись каких-то таблеток. Она умерла в страшных мучениях на руках у Кокрофта. Вторую собаку, далматина, Кокрофт убил в припадке гнева. В тот вечер его друг, сорокалетний музыкальный критик из Австрии, имя которого Кокрофт напрочь забыл, но чьи пышные седые усы и колючие, глубоко посаженные глаза он еще смутно помнил, заявил, что будет спать на диване в гостиной, а Кокрофт, если ему так нравится, может сам сосать свой дурацкий член.

Заявление стало итогом долгой и утомительной перепалки между любовниками, и Кокрофт, сорвавшись, запустил в критика тяжелой стеклянной пепельницей. Конечно же он не целился в Юргена, или Фрица, или как там его звали, Кокрофт просто хотел выразить крайнюю степень своего возмущения. К тому же пепельница безумно нравилась его капризному другу, и ее потеря стала бы для австрияка страшным ударом. На дне пепельницы была прилеплена картинка с изображением пузатой пивной кружки, увенчанной густой шапкой пены. Критик привез ее из родного Клагенфурта и повсюду таскал за собой. Казалось, что если предложить ему стряхивать пепел в какую-нибудь другую посудину, то процесс курения толстых вонючих сигар потеряет для него всякую прелесть. Пепельница пролетела через всю комнату, ударилась в потолок и обрушилась на голову далматину, раскроив несчастному псу череп. Австрияк уехал на следующий же день, прихватив свою бесценную пепельницу, которая чудом осталась цела и невредима.

В начале их совместной жизни Кокрофт и музыкальный критик строили радужные планы на будущее и даже подумывали подписать нечто вроде брачного договора и открыть общий счет в банке. Однако роман закончился меньше чем через шесть недель.

Третья собака, лайка-самоед, просто исчезла. Кокрофт где-то слышал, что итальянцы тайно едят собак, но он гнал от себя эту ужасную мысль. Ему гораздо больше нравилось думать, что собака улетела в родные места, — подхваченная легким бризом, она уплыла, словно белое пушистое облако, далеко-далеко на север, за полярный круг.

Кокрофт понял, что еще одной потери ему не пережить, и решил никогда больше не заводить животных. Но без собаки в доме было пусто и одиноко, особенно в долгие зимние месяцы, когда Кокрофт почти ни с кем не виделся и, бывало, целыми неделями ни с кем не разговаривал. Так что Тимолеон Вьета, появившийся на пороге его дома ровно через четыре года после исчезновения самоеда, показался Кокрофту подарком, который ему принес аист. Пес стал для Кокрофта самым дорогим существом на свете, которое он баловал, словно маленького ребенка, и щедро осыпал любовью и лаской. В ответ на заботу и внимание Тимолеон Вьета согласился жить с Кокрофтом. Он пользовался неограниченной свободой и частенько отлучался по своим важным собачьим делам, но неизменно возвращался к хозяину. Приветливо помахивая хвостом, он садился возле Кокрофта и, склонив голову набок, заглядывал ему в лицо своими прекрасными глазами.

Дом, в котором они жили, стоял на склоне холма. Он находился километрах в двух от шоссе и в нескольких минутах ходьбы до ближайшего дома. Тимолеон Вьета целыми днями бегал по окрестностям, но стоило ему почувствовать голод или усталость, и он не спеша трусил к дому, зная, что там его ждет миска, полная вкусной еды, уютное кресло, которое он считал своим, тепло очага или прохлада веранды — в зависимости от погоды — и суетливая забота его первого настоящего хозяина.

Так они прожили пять лет, и все эти годы пес оставался единственным верным и преданным другом Кокрофта. Иногда в их доме появлялись мужчины — молодые и старые, — милые и приветливые, чей уход разбивал Кокрофту сердце, или угрюмые и злые, которые вместе с его разбитым сердцем уносили и кое-что из его вещей. Стройные юноши с красивыми и гладкими телами, толстые старики с кривыми ногами и волосатой грудью — они приходили и уходили, а пес оставался. Он не покидал хозяина даже в самые трудные времена, когда дом наполнялся мрачной тоской и унынием.

«Тимолеон Вьета, — говорил Кокрофт после очередной любовной драмы, когда они вновь оставались вдвоем, — ты святой».

Они сидели на лужайке перед домом. Кокрофт расположился в шезлонге, а Тимолеон Вьета устроился рядом на траве. Тишину теплого весеннего вечера нарушал лишь шорох бумажного пакета, в котором Кокрофт время от времени лениво шарил рукой, выуживая орехи с изюмом и закидывая их себе в рот, да энергичное клацанье челюстей Тимолеона Вьета, когда тот, тряхнув ушами, ловко подхватывал брошенный ему орех.

Кокрофт пытался вспомнить, знает ли Тимолеон Вьета историю о том, как в середине шестидесятых они с приятелем по прозвищу Монти Мавританец написали мюзикл «Воробьи». Оригинальная вещь, с глубоким философским подтекстом: ученый, движимый самыми благородными помыслами, но плохо разбирающийся в реальной жизни, занимается тайными генетическими опытами — в своей подземной лаборатории он разводит воробьев-убийц; в результате у него получаются монстры размером с императорского пингвина. Мюзикл вышел что надо, однако из-за предательства Монти он так и не увидел свет. Кокрофт уже открыл рот, собираясь начать свое повествование, независимо от того, известна ли псу эта душераздирающая история или нет, как вдруг сердце его екнуло — на проселочной дороге, вьющейся у подножия холма, появился человек. Это был мужчина, довольно плохо одетый, но молодой и симпатичный.

— Как ты думаешь, — пробормотал Кокрофт, проводя рукой по своей аккуратно подстриженной седой бороде, — кто бы это мог быть?

Но Тимолеон Вьета не смотрел в сторону незнакомца, его взгляд был устремлен на крупный орех, который завис на полпути между пакетом и приоткрытым ртом хозяина.

Машины соседей, живущих выше на холме, иногда проносились по дороге возле дома Кокрофта, но никогда раньше он не видел на ней человека, идущего пешком. На вид мужчине было лет двадцать пять. Высокий, не меньше шести футов ростом, он был одет в черные потрепанные джинсы и грязно-серую, потемневшую от пота футболку. На плече у молодого человека висела черная матерчатая сумка, а длинные, давно не стриженные волосы красивыми черными локонами обрамляли загорелое лицо. В такие моменты Кокрофт проклинал себя за то, что почти не говорит по-итальянски.

— Я неотесанный мужлан, — доверительным тоном сообщил он Тимолеону Вьета.

Кокрофт улыбнулся и приветливо помахал молодому человеку. Тот не улыбнулся и не помахал в ответ, но свернул с дороги и начал взбираться по тропинке, ведущей к дому. Кокрофт никак не ожидал, что прохожий направится в его сторону, и поэтому страшно удивился, когда тот остановился всего в нескольких футах от него.

— Я шел пешком от самого города, — сказал парень.

Он говорил спокойно, невозмутимым тоном, но при этом смотрел не на Кокрофта, а на дом.

— Ты должен был предупредить, что живешь в такой глуши.

Парень повел плечом и небрежно скинул сумку на землю. Не обращая внимания на удивленное молчание Кокрофта, он критически прищурил глаз и принялся внимательно изучать дом.

— Итак, я пришел.

Внутри у Тимолеона Вьета что-то заворчало, и из глубины, из самой глотки, послышалось низкое глухое рычание.

— Тихо, Тимолеон Вьета, успокойся, — укоризненно-ласковым тоном произнес Кокрофт, словно убеждая капризного ребенка. — Вспомни, что я тебе говорил. Как нужно вести себя с гостями?

Пес отступил и спрятался за спинку шезлонга, не переставая грозно ворчать себе под нос. Кокрофт закатил глаза и покачал головой, изображая бессильное возмущение невоспитанностью своей собаки, и, поднявшись, протянул гостю руку. Пожимая холодную, влажную ладонь Кокрофта, молодой человек невольно подумал: «А не занимался ли старик онанизмом, удобно устроившись в кресле на лужайке?»

— Итак, ты пришел, — повторил Кокрофт слова молодого человека, изо всех сия стараясь скрыть свое смущение и замешательство. — У тебя, наверное, есть моя визитка?

— Вот, — парень извлек из заднего кармана джинсов белый прямоугольник и протянул его Кокрофту.

На глянцевой бумаге красовалась витиеватая надпись: «Картузиан Кокрофт. Дирижер, композитор, аранжировщик». Под титулами Кокрофта был указан его домашний адрес и номер телефона. Каждые выходные, отправляясь в свои путешествия по окрестным городам, он раздавал такие визитки всем, кто попадался ему на пути, — симпатичным официантам, с которыми заводил беседы в буфетах художественных галерей и музеев, гондольерам и случайным знакомым, которым он представлялся во время своих походов по барам и закусочным, — раздавал щедро, словно бросал разноцветное конфетти на рождественской вечеринке. Обычно раздача визиток сопровождалась приглашением посетить его дом. Несколько раз молодые люди соглашались воспользоваться гостеприимством Кокрофта, но они, как правило, предварительно звонили, а не заявлялись вот так, без предупреждения.

— Мы познакомились во Флоренции, — каким-то бесцветным, чуть слышным голосом произнес парень, — тогда же ты дал мне визитку и пригласил в гости.

— А-а, — протянул Кокрофт, тщетно пытаясь припомнить лицо незнакомца. — Да, да, конечно, — он широко улыбнулся, — очень рад тебя видеть.

— Я устал и страшно хочу пить, — сказал парень. — Мне пришлось тащиться целый час. Не знаю, сколько километров я прошел — пять или шесть, может быть больше.

— О да, конечно! — воскликнул Кокрофт. — Что же мы стоим? Садись. — Он указал на шезлонг.

Тимолеон Вьета попятился, шерсть у него на загривке встала дыбом, верхняя губа дрогнула, обнажив острые клыки, и тишину весеннего вечера прорезал захлебывающийся, полный ненависти лай.