Читаем Жар онлайн бесплатно

Карлайлу приходилось нелегко. И вот так все лето, с начала июня, когда от него ушла жена. Но пока не нужно было отправляться в школу, к ученикам, Карлайл обходился без няни. Сам забо­тился о детях и днем, и ночью.

— Мама, — говорил он им, — уехала в далекое путе­шествие.

Первой няней, которую он пригласил, была Дебби, девятнадцатилетняя толстуха. Она из большой семьи, и дети ее просто обожают, уверяла она. В качестве ре­комендации назвала несколько имен и накарябала их на листке карандашом. Карлайл сложил бумажку с именами и сунул ее в карман рубашки. На следующий день ему нужно было встречаться со своим новым классом, и он сказал Дебби, что утром она может при­ступить к работе. Она ответила: «Хорошо».

Карлайл понимал, что в его жизни наступил но­вый этап. Эйлин уехала, когда Карлайл возился с годовой отчетностью. Она сказала, что собирается в Южную Калифорнию, чтобы, наконец, пожить для себя. Поехала она с Ричардом Хупсом, одним из кол­лег Карлайла. Хуле был преподавателем актерского мастерства и еще учил детей выдувать всякие стек­лянные штуки; он, по всей видимости, вовремя упра­вился с отчетностью, собрал вещи и тут же отбыл из города вместе с Эйлин. И теперь, когда это долгое и мучительное лето почти закончилось и снова долж­ны были начаться занятия в школе, Карлайл, нако­нец, вынужден был срочно искать няню для детей. Первые попытки не принесли успеха. Полный ре­шимости найти кого-нибудь — хоть кого-то, — он и нанял Дебби.

Сначала он был рад, что девушка откликнулась на его приглашение. И полностью доверил ей дом и де­тей, как какой-нибудь близкой родственнице. Поэто­му ему оставалось винить лишь самого себя за собст­венную беспечность, когда в первую же неделю, вер­нувшись из школы раньше обычного, он обнаружил около дома машину с двумя огромными, из фланели, игральными костями, болтавшимися под зеркалом заднего обзора. И с изумлением увидел во дворе детей в перепачканных одежках, они играли с псом, таким огромным, что он запросто мог бы откусить им руки. Кит, его сын, уже доревелся до икоты, дочка Сара то­же начала плакать, увидев, как он выходит из маши­ны. Оба сидели на траве, и пес лизал им руки и лица. Он зарычал на Карлайла, но немного посторонился, когда тот подошел к детям. Карлайл поднял с земли сначала Кита, потом Сару и, зажав их под мышками, направился к входной двери. В доме играл проигры­ватель, так громко, что дрожали окна.

В гостиной за кофейным столиком сидели трое подростков, при,виде Карлайла они тут же вскочили на ноги. На столике стояли бутылки с пивом, а в пе­пельнице тлело несколько сигарет. Из колонок нес­ся надрывный голос Рода Стюарта. Вся комната бы­ла наполнена сигаретным дымом и звуками музыки. Толстушка Дебби с еще одним подростком устрои­лась на диване. Кофточка на ней была расстегнута, ноги поджаты, в руках сигарета. Девица с тупым не­доумением уставилась на вошедшего в гостиную Карлайла. Оба тут же спрыгнули с дивана.

— Мистер Карлайл, подождите, — затараторила Дебби. — Я сейчас все объясню...

— Ничего не надо объяснять, — перебил ее Кар­лайл. — Выметайтесь отсюда все. Выметайтесь, пока я сам вас не вышвырнул.

И он еще крепче прижал к себе детей.

— Вы мне должны за четыре дня, — напомнила Деб­би, пытаясь застегнуть кофточку, забыв про сигарету, зажатую у нее между пальцами. Пока она возилась с пуговицами, пепел сыпался на пол. — Про сегодняш­ний день, уж ладно, забудем, — за сегодня вы мне ниче­го не должны. Поймите, мистер Карлайл, это совсем не то, что вы подумали. Они просто зашли послушать пластинку.

— Я так и понял, Дебби, — он опустил детей на ко­вер, но они прижались к его ногам, оглядывая сбо­рище в гостиной. Дебби посмотрела на Кита и Сару и медленно покачала головой, как будто в первый раз их видела.

— Убирайтесь отсюда, черт возьми! — закричал Карлайл. — Немедленно. Пошли вон. Все до единого.

Он пересек комнату и распахнул входную дверь. Парни, впрочем, не очень торопились уходить. Они забрали свое пиво и медленно потянулись к выходу. Род Стюарт продолжал надрываться. Один из пар­ней заявил:

— Это моя пластинка.

— Забирай, — ответил Карлайл и резко шагнул впе­ред — но остановился.

— Эй, не трогайте меня. Вот только трогать меня не надо, — сказал парень. Потом подошел к проиг­рывателю, поднял рычажок и снял пластинку, не вы­ключая вертушку.

У Карлайла дрожали руки:

— Если ваша машина не исчезнет отсюда через мину­ту — через минуту, слышите? — я вызываю полицию.

От злости у него закружилась голова, накатила сла­бость, перед глазами замельтешили темные пятна.

— Эй, да уходим мы уже, уходим, — сказал парень.

Они стали по одному выходить из дома. Дебби на пороге споткнулась и, слегка покачиваясь, пошла к машине. Потом Карлайл увидел, что она останови­лась и закрыла лицо руками. Так она стояла где-то с минуту, пока один из ребят не окликнул ее и не под­толкнул. Тогда она опустила руки и забралась в ма­шину.

— Папочка сейчас найдет вам чистую одежду, — Карлайл пытался говорить ровным голосом. — При­мем ванну, оденемся в чистое и поедем кушать пиц­цу. Вы же хотите пиццы?

— А где Дебби? — спросила Сара.

— Она от нас ушла, — ответил Карлайл.

Вечером, уложив детей спать, Карлайл позвонил Кэрол, они познакомились в школе, месяц назад. Он рассказал ей про этот кошмар.

— Дети во дворе, одни огромной собакой. Псина здоровая, как волк. А эта сидит в доме с оравой сво­их дружков. Врубили на полную Рода Стюарта и от­тягиваются там, а мои дети на улице — играют с чу­жой собакой.

Он прижал пальцы к виску и все время тер его, по­ка говорил.

— Боже мой! — ужаснулась Кэрол, — бедняжка. Я так тебе сочувствую.

Голос ее звучал немного приглушенно. Он сразу представил, как она в своей обычной манере прижи­мает трубку подбородком, он помнил эту ее привыч­ку, которая его слегка раздражала.

Может, ей приехать? Она приедет. Она считает, что так будет лучше. Сейчас только позвонит няне и сразу поедет к нему. Она настаивает. Не надо стес­няться, каждому порою нужна поддержка.

Кэрол была секретарем директора в школе, где Карлайл преподавал рисование. Она была разведе­на и жила со своим десятилетним невротиком сы­ном, которого папаша назвал Доджем, в честь своей машины.

— Нет, пожалуй, не стоит, — сказал Карлайл. — Но все равно спасибо. Спасибо, Кэрол. Дети, конечно, уже легли, но понимаешь, мне сегодня хочется по­быть одному.

Второй раз она предлагать не стала.

— Дорогой, я так тебе сочувствую. И понимаю, что тебе сейчас ни до кого. Я уважаю твои чувства. Увидимся завтра в школе.

Он понял, что она ждет от него еще каких-то слов.

— Недели не прошло, и снова надо искать няню, — сказал он. — Я так с ума сойду.

— Солнышко, не расстраивайся, — ответила она. — Что-то обязательно подвернется. На выходных я по­могу тебе найти подходящего человека. Все будет нормально, вот увидишь.

— Еще раз спасибо, что поддержала в трудную ми­нуту. Ты просто чудо.

— Спокойной ночи, Карлайл.

Уже повесив трубку, он пожалел, что не смог ска­зать чего-нибудь более нормального. Так он еще ни с кем не разговаривал. Нет, у них не было никакого романа, ничего такого, но она ему нравилась. Она знала, как ему было сейчас тяжело, и ничего от него не требовала.

Когда Эйлин уехала в Калифорнию, Карлайл пер­вый месяц проводил каждую свободную минуту с де­тьми. Просто глаз с них не спускал, наверное, из-за потрясения от случившегося. И другими женщина­ми тоже не интересовался, и думал, что вряд ли во­обще теперь заинтересуется. Как будто в трауре хо­дил. Все дни и ночи только с детьми. Готовил им еду — самому-то есть не хотелось — стирал и гладил их вещички, возил за город, где они собирали цветы и ели сэндвичи, завернутые в вощеную бумагу. Он при­водил их в супермаркет и позволял выбирать все, что они захотят. Они часто куда-нибудь ходили: то в парк, то в библиотеку, то в зоопарк. В зоопарк брали с собой хлеб — кормить уток. А ночью, уложив детей в кровать, Карлайл читал им Эзопа, Ганса Христиа­на Андерсена или братьев Гримм.

— А когда вернется мама? — спрашивал иногда кто-то из них посреди сказки.

— Скоро, — отвечал он. — На днях. Слушайте даль­ше.

Он дочитывал сказку, целовал их и выключал свет.

И пока они спали, он бродил из комнаты в комна­ту со стаканом в руке, убеждая себя, что, да, конеч­но, Эйлин рано или поздно обязательно вернется. Потом вдруг кричал:

— Не хочу тебя больше видеть. Никогда тебя не прощу, сучка чокнутая!

А через минуту начинал умолять:

— Вернись, солнышко, прошу тебя. Я тебя люблю, ты нужна мне. И дети тоже по тебе скучают.

Иногда он засыпал прямо перед телевизором, а когда просыпался, обнаруживал, что тот все еще ра­ботает, а все программы давно кончились.

В то время он думал, что другие женщины вряд ли скоро его заинтересуют, а может, и вообще не заин­тересуют. Ночью, сидя перед телевизором и отло­жив в сторону книгу или журнал, он часто думал об Эйлин, вспоминал ее милый смех, ее руку, поглажи­вающую его шею, там где болело. В такие моменты он был готов заплакать. Но напоминал себе: «Ты да­леко не первый, с кем такое случилось».

А потом случился этот скандал с Дебби. Вот как все это было. Немного отправившись от потрясения и боли после отъезда жены, Карлайл позвонил в агентство по трудоустройству, рассказал о своей си­туации и требованиях к няне. Там все записали и по­обещали, что скоро с ним свяжутся.

— Желающих возиться с домашним хозяйством да еще сидеть с детьми не так много, — посетовали они, — но мы обязательно кого-нибудь найдем.

За несколько дней до начала занятий, Карлайл снова позвонил в агентство, где ему сказали, что за­втра утром обязательно кого-нибудь пришлют.

«Кто-нибудь» оказался женщиной тридцати пяти лет с волосатыми ручищами и в стоптанных башма­ках. Она пожала Карлайлу руку и молча его выслуша­ла, не задав ни единого вопроса о детях — даже не спросила, как их зовут. А когда он провел ее в комна­ту, где играли дети, она с минуту просто тупо пялилась на них. Потом, наконец, улыбнулась, и Карлайл заме­тил, что у нее не хватает зуба. Сара бросила каранда­ши, подошла к отцу и взяла его за руку, не сводя глаз с незнакомой тетки. Кит тоже оглядел ее и снова занялся раскрашиванием. Карлайл поблагодарил женщину за то, что она любезно уделила им столько времени, и сказал, что свяжется с ней позже.

И тем же вечером он увидел объявление на доске в супермаркете — кто-то предлагал свои услуги в ка­честве няни, «все детали — при личном разговоре». Карлайл позвонил по этому номеру и попал на тол­стушку Дебби.

Летом Эйлин иногда присылала детям открытки, письма, фотографии и собственные рисунки пером, сделанные уже в Калифорнии. Еще она писала Кар­лайлу долгие путаные письма, в которых просила его понять сложившуюся ситуацию — сложившуюся ситуацию, это же надо! — но твердила, что счастлива. Счастлива. «Как будто, — думал Карлайл, — важнее счастья в жизни ничего нет». Она писала, что если он действительно ее любил, как сам говорил, и она ему верила, — она его, конечно, тоже любила, — то он сможет ее понять и принять то, что случилось. Она как-то раз написала: «Истинную связь ничто не разорвет». Карлайл не знал, имела ли она в виду их отношения или свою новую жизнь в Калифорнии. Ему не нравилось слово «связь» — разве оно выража­ло их чувства? Как будто о сообществе каком-то гово­рила. Совсем, видно, рехнулась. Он еще раз перечи­тал эту фразу и скомкал листок.

Но через несколько часов вытащил письмо из му­сорного ведра и положил его в шкаф, на полку, где он хранил все ее письма и открытки. В одном из кон­вертов была фотография: Эйлин в купальнике и в большой мягкой шляпе. Там же лежал ее рисунок — на плотном листе бумаги карандашом была изобра­жена женщина в легком платьице, сидящая на бере­гу реки. Она опустила плечи и закрыла лицо руками.

Карлайл предположил, что этим рисунком Эйлин давала понять, как она переживает из-за их «ситуа­ции». В колледже она занималась рисованием и, не­смотря на замужество, говорила, что намеревается и дальше развивать свой талант. Карлайл тогда отве­тил, что иного даже и не мыслит, что это ее долг пе­ред собой, долг перед ними обоими. В те дни они любили друг друга. Это он точно знал. Он не мог представить себе, что полюбит кого-нибудь так, как любил ее. И Эйлин тоже любила его. И вот, после восьми лет их совместной жизни, она удрала от не­го. Как она выражалась в своем письме, «решила ри­скнуть» .

Поговорив с Кэрол, Карлайл заглянул в комнату к детям — те спали. Потом он пошел на кухню и налил себе выпить. Собрался было позвонить Эйлин, рас­сказать ей про все эти поиски подходящей няни, но решил, что все-таки не стоит. Нет, конечно, у него был ее новый адрес и телефон, но за все время он позвонил ей всего один раз, а писем вообще не пи­сал. Удерживало недоумение от всей этой ситуации, и чувство гнева и унижения. Однажды, в начале ле­та, он, переборов себя, все же рискнул. Трубку снял Ричард Хупс.

— Привет, Карлайл, — так и сказал, как будто они до сих пор оставались друзьями. Потом, будто что-то вспомнив, добавил:

— Сейчас, подожди минутку.

К телефону подошла Эйлин.

— Карлайл, как ты? Как дети? — спросила она. — Расскажи, как у тебя дела.

Он ответил, что с детьми все хорошо. Но прежде, чем успел сказать что-то еще, она его перебила:

— Что с ними все хорошо, я знаю. Ты-то как?

Потом Эйлин начала рассказывать, что впервые за долгое время обрела гармонию с собой. Затем ста­ла рассуждать о его гармонии и карме. Она уже изу­чала его карму. Та должна вскоре улучшиться, гово­рила она. Карлайл слушал все это, не веря собствен­ным ушам, потом сказал:

— Эйлин, мне пора идти.

И повесил трубку. Примерно через минуту теле­фон снова зазвонил, но Карлайл не стал отвечать. Когда звонки прекратились, он снял трубку и поло­жил ее рядом с телефоном.

Уже собираясь лечь, он захотел снова поговорить с ней, но побоялся набрать ее номер. Да, он все еще ску­чал по ней, ему так хотелось поделиться своими про­блемами, снова услышать ее прежний голос — милый и спокойный, без тех маниакальных ноток, которые появились у нее в последние несколько месяцев. Но, если бы он сейчас позвонил, к телефону мог бы по­дойти Ричард Хуле, а снова услышать его голос Кар­лайлу точно не хотелось. Они с Ричардом были колле­гами целых три года и, как думал Карлайл, почти дру­зьями. По крайней мере, он обедал с ним на работе за одним столом и говорил с ним о Теннеси Уильямсе и фотографиях Анселя Адамса. Но даже если бы на зво­нок ответила Эйлин, она могла бы снова пуститься в рассуждения насчет его кармы.