Читаем Игра престолов: Соториос онлайн бесплатно

Воду мне дали со второй попытки. В первый раз я схватился за кружку обеими руками, потянул её к себе и закашлялся так, что едва не вывернул на простыню всё, что успел проглотить. Чужая ладонь удержала меня за затылок, а кружка исчезла прежде, чем я сумел сделать ещё глоток.

— Тише, не захлебнись, — сказал мужчина, склонившийся над койкой. Я хотел ответить, что сам разберусь, но из горла вылез сиплый, жалкий звук. Губы потрескались и болели; язык казался слишком толстым для рта, и я снова потянулся за водой.

— Понемногу, Лисаро, я никуда её не унесу, — добавил он и сам наклонил кружку, уперев край мне в нижнюю губу. Вода была тёплой, с затхлым деревянным привкусом. Я глотал и смотрел на большой палец, которым он придерживал ручку: ноготь треснул поперёк, а в трещине чернела грязь.

За его плечом то расширялась, то снова сужалась узкая полоска света — ветер шевелил что-то снаружи. В комнате пахло мокрой древесиной, потом и давней блевотиной; под самым потолком глухо скрипнуло. Я лежал на низкой койке под балкой, справа была дощатая переборка, слева — человек с кружкой, а сквозь открытую дверь виднелись ступеньки. Всё это казалось до отвращения знакомым, хотя ни разу в жизни я здесь не был.

Я попытался спросить, где нахожусь, и мужчина подался ближе, разбирая мой хрип. У него была короткая тёмная борода, сильно отросшая на скулах, и запавшие глаза; несколько седых волос прилипли ко лбу. На вид лет тридцать пять, хотя усталость могла прибавлять ему возраст. Он сидел на перевёрнутом ящике, поставив ноги широко, будто опасался, что пол уйдёт из-под них.

— На корабле, — ответил он. — Там же, где и был, так что лежи спокойно. Походить успеешь, когда ноги окрепнут.

— На каком корабле? — переспросил я, и взгляд у него изменился. Он поставил кружку на пол и приложил тыльную сторону ладони к моему лбу. Я дёрнулся прежде, чем успел подумать, но голова лишь сдвинулась по влажной подушке на несколько пальцев.

— Жар спал, — пробормотал мужчина, убирая руку. — Ты меня узнаёшь? Посмотри как следует, Лисаро.

Я смотрел на незнакомое лицо и одновременно знал, что этого человека зовут Марро Теварис. Он начальник охраны, за ужином всегда садится спиной к борту, а ложку держит так, словно и ею можно кого-нибудь прикончить. Вспомнилось даже, как он смеялся на залитой солнцем палубе: голый по пояс матрос пытался попасть плевком в плывущую рядом щепку и промахнулся. Марро посоветовал ему больше не хвастаться меткостью, если даже собственная слюна не желает его слушаться. Воспоминание было коротким и совершенно лишним; я не просил его показывать.

— Марро, — выговорил я и увидел, как он с облегчением выдохнул через нос. Теперь он хотел услышать моё имя, а я боялся открывать рот. На язык просилось собственное, русское, привычное, но вместе с ним возникло другое — такое же бесспорное, как название улицы, на которой вырос.

Лисаро Вейтис, четырнадцать лет, из Мира. Последнее слово означало город, и я знал, где у нас во дворе треснула ступенька, помнил запах горячего масла из лавки за углом. Видел, как дядя, собираясь в дорогу, трижды пересчитывал небольшие кожаные мешочки. Я ещё пытался разобраться, откуда всё это взялось, когда меня внезапно согнуло в приступе рвоты.

Марро успел подставить таз, и я мучительно давился, обхватив его край, но вырвать было нечем. Перед глазами то вспыхивала узкая улица между светлыми стенами, то возникал знакомый экран с русскими буквами. Я пытался удержаться за этот образ, за привычную жизнь, в которой корабли видел исключительно с набережной, а температуру сбивал таблетками. Однако вместо этого в голове всплывали совсем другие, чуждые воспоминания. Я слышал, как дядя велит не высовываться, как кто-то кричит о втором парусе, и чувствовал воду, ударившую в лицо.

— Всё, повернись на бок, — велел Марро, помогая мне лечь. Я уцепился за его рукав, за грубую влажную ткань рубашки, и никак не мог заставить себя разжать пальцы. На запястье у него темнели старые шрамы, а я всё рассматривал эту руку, надеясь найти хоть что-нибудь знакомое из своей жизни.

— Что со мной было? — спросил я, когда горло немного отпустило. Собственный голос звучал так слабо, что пришлось повторить вопрос. Марро придерживал меня за плечо и ждал, пока я отдышусь.

— Лихорадка, шестой день пошёл, — ответил он. — Сейчас отдохни, а если опять затошнит, таз рядом. Я буду наверху, позовёшь, если понадобится.

Шести дней, наверное, достаточно, чтобы мозги сварились, а потом показывали всякую дрянь. Я видел или читал что-то про спутанность сознания после тяжёлой болезни и ухватился за эту мысль: может, я лежу в больнице, а всё остальное мне кажется. Сверху опять скрипнуло, и в открытую дверь вошёл порыв тёплого воздуха с тяжёлым запахом соли и гниющих водорослей. Я наконец отпустил рукав; Марро подобрал кружку и ушёл, задевая сапогами края ступенек.

Оставшись один, я долго смотрел на свою руку поверх простыни. Узкое запястье, длинные пальцы, грязный обломанный ноготь на мизинце; дряблая желтоватая корка тянулась от большого пальца к предплечью. Я сжал кулак, распрямил пальцы и повторил: рука слушалась, только моя выглядела иначе.

Под простынёй обнаружились колени, которых раньше у меня не было: слишком маленькие, острые, с тонкими голенями. Кожа на животе покрылась пятнами, а на правом боку засохли бурые подтёки. На больницу это походило всё меньше, и я прижал ноготь к здоровому участку кожи, пытаясь проснуться. Боль пришла обычная, неприятная; ничего не изменилось, хотя я тут же нашёл оправдание — наверное, бывают и такие сны.

Я закрыл глаза и попытался вспомнить, как заснул, но вместо ответа увидел дядю. Он наклонился над койкой, обмахивая меня сложенным листом и сердясь на мух; на лбу выступили крупные капли пота, ворот рубахи потемнел. «Ты только пей, Лисаро, — говорил он. — Слышишь? Всё остальное потом».

От этого воспоминания стало хуже, чем от вида чужих ног. Я ведь знал, что он меня любит, и даже чувствовал привычное раздражение от чрезмерной заботы: в четырнадцать лет забота взрослого умеет выглядеть страшным оскорблением. Но никакого дяди Даронио у меня не было, сколько бы память ни уверяла в обратном. Я зажал виски ладонями, хотя совершенно не понимал, чем это может помочь.

Память не приходила ровной чередой картинок. Стоило подумать о чём-то одном, как вытягивалось другое: койка напоминала о первой ночи в море, качка — о тазе, таз — о матросе, который принёс его и посоветовал целиться лучше. На эти воспоминания накладывалась моя собственная жизнь. Я понимал, как пользоваться телефоном, и одновременно мог представить тяжёлую связку ключей от дядиных сундуков.

Язык, на котором говорил Марро, тоже был чужим, хотя до сих пор я этого не замечал. Понимал его без усилий, отвечал теми же словами, но теперь попробовал мысленно повторить: «Ты меня узнаёшь?» Звуки отличались от русских; знакомые значения сидели в непривычных оболочках. Я прошептал по-русски: «Что за херня?» — и с неудовольствием услышал собственный новый голос, который срывался, шипел на согласных и был выше прежнего.

Долгое время я просто лежал, то требуя от себя проснуться, то перебирая всё более нелепые объяснения: похищение, чужая шутка, повреждение мозга. Ни одна версия не объясняла руку, но отбрасывать их окончательно не хотелось. Если отказаться от всех, останется только то, что никак не могло произойти. Попаданец — от самого слова я едва не рассмеялся, однако смех закончился кашлем.

Когда читаешь такие истории, переселение кажется чем-то похожим на переезд: непривычно, кругом чужие люди, зато новая жизнь, возможности и обязательно что-нибудь полезное в нагрузку. В нагрузку мне пока достались язвы. Я осторожно повернул голову к двери, собираясь позвать Марро и выяснить, существует ли хоть какая-нибудь простая причина происходящего. Только что у него спрашивать — на какой мы планете, почему мне четырнадцать или где ближайшая психиатрическая больница?

Среди воспоминаний лежали названия, на которые я сначала не обращал внимания: Мир, Узкое море, Тирош, Лис, корабли, уходившие на Волантис. Я повторил их про себя и замер, потому что сочетание Мира, Тироша и Лиса уже слышал раньше, на русском. Читал обсуждения, разглядывал карты, запоминал всякую ерунду про драконов и воюющие семейства, не предполагая, что однажды она станет полезнее номера телефона. «Песнь льда и пламени», она же «Игра престолов»; меня снова затошнило, и на этот раз я успел повернуться сам.

К следующему приходу Марро я подготовил вопрос попроще и спросил, далеко ли мы от Летних островов. Он остановился в дверях с миской, от которой слабо поднимался пар. По тому, как он медлил с ответом, я понял, что лёгкого вопроса опять не получилось.

— Если бы я знал, — сказал Марро и поставил миску на ящик. — Что последнее помнишь? Про корабль, Лисаро, про то, что мы здесь делали.

Я принялся рассказывать о починке, запинаясь на словах, за которыми не поспевали чужие воспоминания. Видел сломанный брус, людей по пояс в воде и дядю, спорившего с плотником. Тот тыкал пальцем в мокрые доски и всё время повторял, что обещал заделать течь, а не вырастить новый лес посреди палубы. Марро подсказал про руль и обшивку, но, когда я дошёл до первых больных, придвинул ящик и вложил мне ложку в руку.

— Ешь сначала, — велел он, помогая мне приподняться. В жидкой похлёбке плавали размокшие кусочки и немного крупы; было ли там мясо, я не разобрал. Первые глотки получились почти такими же неудачными, как с водой, потом дело пошло лучше. Желудок болезненно сжался, требуя ещё, но больше половины миски я не осилил.

— А где Дядя? — спросил я, когда Марро потянулся забрать посуду. Я держал миску обеими ладонями и не отпустил. Он убрал руку, а я почему-то продолжал смотреть на его пальцы.

— Умер позавчера, — ответил Марро. — Заболел уже после тебя, к вечеру перестал вставать. Утром ещё разговаривал.

Я смотрел на него, не понимая, какое слово должно идти следующим. Дядя обмахивал меня листом и обещал, что станет легче; на указательном пальце у него всегда оставалось пятно чернил, потому что он сам проверял записи, даже если уже заплатил за это другому человеку. Мне хотелось спросить, почему Марро меня не разбудил, но ответ был очевиден. Он мог будить сколько угодно: мальчишка лежал на этой койке без сознания, умирал, а потом вместо него открыл глаза я.

Ложка дрожала в похлёбке, и я всё-таки отдал миску. Освободившиеся руки было некуда деть; я положил их на колени, сжал пальцы и снова разжал. Горе оказалось чужим и моим одновременно: я никогда не видел Даронио Вейтиса, но помнил, как прятал улыбку, когда тот ругался с неуступчивым продавцом. Я не выбирал любить этого человека — получил готовое чувство и сразу узнал, что адресовать его больше некому.

Я расспросил о могиле, и Марро пообещал отвести меня туда, когда смогу встать. После этого он хотел закончить разговор, даже придержал меня за плечо, но я успел спросить об остальных. Он замялся, произнёс моё имя, словно ещё надеялся отговорить от расспросов, и устало потёр переносицу.

— Сколько нас осталось? — повторил я, уже зная ответ и всё ещё надеясь ошибиться. Из коридора доносился ровный плеск. Кусок дерева ударился о борт, откатился и ударился опять, пока Марро собирался с ответом.

— Двое, Лисаро, — сказал он наконец. — Мы с тобой. Больше на корабле никого нет.

К вечеру я смог сесть без чужой помощи. Марро был наверху, а я сидел, опустив ступни на пол, и уговаривал себя подняться; между койкой и дверью оставалось всего несколько шагов. Глядя на них, я впервые в жизни пожалел, что расстояние нельзя отменить усилием воли. Колени затряслись, едва на них лёг вес, и пришлось ухватиться за балку, пережидая тёмные пятна перед глазами.

В коридоре было светлее, но так тесно, что локти задевали переборки. За приоткрытой дверью соседней каюты виднелась пустая койка со сбитой подушкой, и я отвернулся, сосредоточившись на лестнице. На нижнюю ступеньку удалось только сесть: сил подниматься уже не осталось. В свете, падавшем с палубы, шевелилась оборванная верёвка, когда наверху послышались шаги и появились сапоги Марро.

— Я же сказал лежать, — напомнил он, наклоняясь ко мне. Я ответил, что надоело и хочется посмотреть, где мы оказались. Марро оглядел меня, спустился на две ступеньки и подставил плечо. — Держись крепче, а то обратно тебя на верёвке потащу.

По ступеням мы поднимались медленно. Он почти нёс меня, но делал вид, что только помогает, а я слишком боялся отпустить руку, чтобы спорить. Наверху ударила влажная жара, и к знакомым запахам примешался дым. Я зажмурился, открыл глаза и несколько секунд видел только яркие пятна.

«Добрая доля» — так назывался корабль, и имя всплыло, когда я разглядел сколотое перило у левого борта. Я помнил его целым, а теперь вдоль него лежали доски, обрубки канатов и какие-то деревянные детали. Выше торчал неровный обломок мачты; парус убрали, зато кусок грязной парусины натянули вместо навеса. Ближе к корме стояли вёдра, бочка с отрубленным верхом и почерневший котелок.

Никто не работал, и на пустой палубе эта мысль была страшнее всего. В памяти здесь постоянно толкались люди: кто-нибудь ругался, протаскивал длинную жердь, просил отойти или просто проходил мимо. Теперь от моего дыхания было больше шума, чем от всего корабля. Марро усадил меня в тени и предупредил, что скоро придётся вернуться вниз.

За правым бортом ленивая волна набегала на полосу светлого песка. Корабль лежал с небольшим креном в мелкой заводи: нос смотрел к выходу, корма почти упиралась в берег, к которому были перекинуты доски. Рядом в песок уходили подпорки, а дальше деревья росли так тесно, что между стволами едва различалась земля. Сверху свисали лианы, внизу громоздились листья размером с меня; на краю зелёной стены виднелись светлые пни, щепа и брошенная верёвка.

Я узнал место, куда ходил человек с топором — плечистый, рыжеватый, любивший громко отхаркиваться по утрам. Имени память пока не выдала, зато вспомнились его слова: дальше есть стволы получше, а здешняя древесина слишком сырая. Потом из леса донёсся крик, и все на берегу разом подняли головы. Плотник перестал стучать; кто-то спросил, что это было, хотя прекрасно слышал человеческий голос, оборвавшийся посередине.

Я моргнул, возвращаясь к неподвижным пням и тёмному лесу за ними. Летнее море, долгая погоня, несколько дней в стороне от прежнего курса, шторм, невероятная жара — теперь всё связывалось с местом, где один за другим умирали люди. Мне вспомнилась карта с громадным куском суши на юге и разговоры о мухах, болезнях и тварях, рядом с которыми вестеросские междоусобицы казались вполне понятной неприятностью. Соториос; даже в этом дерьмовом мире лучше было туда не соваться.