Читаем Атомный проект СССР в воспоминаниях участников онлайн бесплатно

Атомный проект — одна из наиболее важных тем новейшей отечественной истории. Советский Союз, завоевавший во Второй мировой войне статус сверхдержавы, сумел первым в Европе разгадать секреты новейшего атомного оружия, гарантировавшего уничтожение любого потенциального противника. Исследование ядерной энергии стало национальной программой, для выполнения которой были мобилизованы колоссальные материальные и людские ресурсы. По мнению некоторых историков, на атомную отрасль работало до 20 млн. человек; только в закрытых городах Министерства среднего машиностроения СССР (МСМ СССР) проживало 700 тыс. человек. Это было государство в государстве, «белый архипелаг»^[1].

До последнего времени исследователи этой тематики уделяли основное внимание техническим вопросам создания ядерного щита, а также социально-экономическим проблемам функционирования закрытых городов. «Технократизм» и пренебрежение к судьбам отдельных людей стали отличительной чертой отраслевой историографии.

Между тем к работам в атомной отрасли были привлечены сотни талантливых ученых и высококвалифицированных инженеров, обладавших, кроме глубоких знаний, способностями к критическому анализу своей деятельности. По прошествии лет и в результате рассекречивания этой тематики они решились рассказать о своей работе, научной карьере, друзьях и оппонентах. Так появились мемуары научных руководителей ядерно-оружейного комплекса — уникальный источник информации. Ценность его не столько в конкретно-исторической информации, сколько в отражении межличностных отношений, складывавшихся в специализированных научных центрах.

Советский союз — единственная атомная держава, создавшая для нужд атомной отрасли параллельную научную систему, тесно связанную с общей академической наукой, но изолированную от нее режимными ограничениями. В результате «белый архипелаг» Минсредмаша формировал собственную научную элиту, обладающую своеобразными ценностными установками, сочетавшими в себе элементы ментальности советских академических ученых и специфического ведомственного мировоззрения. Анализ этого феномена на основе собственных воспоминаний и мемуаров ученых представляется актуальным. Он позволяет абстрагироваться от политизированных и исчерпанных проблем безопасности и гуманности ядерных боеприпасов и энергетики и осознать действительную, хотя и неявную логику советской ядерно-оружейной науки.

Конец 1930-х гг. ознаменовался рядом неожиданных открытий, сделанных великими европейскими физиками и заложивших основу всей мировой ядерной физики. Тогда же советские ядерщики Ленинградского физико-технического института — «птенцы папы Иоффе» — включились в новую интересную работу. Уже первые их эксперименты и расчеты продемонстрировали не только новые горизонты в науке, но блестящую подготовку ученых. Однако перед началом Второй мировой войны энергия атома мало кого заинтересовала^[2]. Но уже в октябре 1942 г. сообщения советской разведки свидетельствуют о необходимости скорейшего разворачивания исследований свойств урана и цепной реакции^[3]. Из действующей армии, из эвакуации прибывают в Москву те, кого «корифеи» науки А. Ф. Иоффе и П. Л. Капица еще в 1940 г. назвали способными к выполнению этого ответственного государственного поручения. Первыми прозвучали фамилии И. В. Курчатова, Я. Б. Зельдовича и Ю. Б. Харитона^[4]. До 1945 г. они вели теоретическую работу и небольшие эксперименты. Взрывы над Хиросимой и Нагасаки убедили Сталина в необходимости дать ученым все необходимое для скорейшего овладения атомным секретом.

Для «молодых гениев» это был шанс разом взлететь на те научные высоты, на которые их великие учителя взбирались десятилетиями. Только этот, единственный в жизни секретный проект давал возможность его участникам полностью раскрыть свой научный потенциал. К примеру, Я. Б. Зельдович, ушедший из отрасли по своей воле из научных соображений и ставший астрофизиком, в разговоре с Л. Феоктистовым как-то заметил: «Вы знаете, а всё же самое яркое время было там, на „объекте“. У меня осталась мечта написать ещё одну книгу по детонации…»^[5]

Осознавали ученые и важность для измученной войной Родины скорейшего овладения ядерными секретами^[6]. Назначение их на руководящие должности в аппарате было для них второстепенно, как и работа в системе НКВД-МВД под началом Л. П. Берии. Всесильный нарком был частью государственной машины и в этом качестве — участником того «самого важного» дела, которым они занимались^[7]. Создание закрытых институтов было естественно и логично, учитывая степень важности проводимых работ. Научные руководители проекта сами породили его систему, сами предлагали штаты, поэтому в их воспоминаниях нет и намека на неудобства, связанные с режимом секретности и ограничениями^[8].

Что касается разрушительной силы ядерного оружия, то она единодушно воспринималась в тот момент как щит, позволяющий нашей стране успешно развиваться и осуществлять независимую внутреннюю и внешнюю политику. Кроме того, ядерная энергетика, атомные ледоколы и мирные ядерные взрывы, разработанные после проекта, сыграли важную роль в развитии народного хозяйства^[9].

Для большинства молодых физиков «первого поколения», сделавших карьеру во многом благодаря атомному проекту (А. Сахаров, Л. Феоктистов), ядерная физика представлялась «раем исследователя», хотя первоначально они пытались увернуться от работы в таинственном Первом главном управлении при Совете Министров СССР в пользу своей научной деятельности. Все эти люди целенаправленно шли в науку, были аспирантами в крупных научно-исследовательских институтах. Вдруг за несколько дней до защиты диссертации им настойчиво предлагают все бросить и заняться совершенно новым делом, о характере которого, кроме его секретности, им не сообщают: «Отправляйтесь, голубчик, на объект. Не пожалеете»^[10].

Ученики вскоре узнали о характере работ от своих же научных руководителей, оказавшихся такими же участниками секретного проекта. Они просто перенеслись из своего ФИАНа или МГУ за колючую проволоку объекта. Это, как заметил А. Сахаров, была особая методика вовлечения людей, созданная Курчатовым. Никто никого не насиловал и в «шарашку» не загонял. Молодым, умным людям предложили выбор: просто заниматься наукой или заниматься передовой наукой на самом лучшем оборудовании, не заботясь о куске хлеба и крыше над головой для себя и своей семьи^[11].

Объект, на котором в спокойно-напряженной обстановке молодые ученые делали то, что умели лучше всего, стал почти родным домом: «Особенность нашего института как раз в том, что у нас работа и хобби, как правило, совпадают. Тут никогда не было жёстких запретов на то, чем заниматься. Но в то же время создана такая атмосфера, что, если ты делаешь совершенно ненужное дело, это очень быстро становится очевидным…»^[12]

Да, были ограничения на выезд и въезд, не всегда можно было повидаться с родственниками. Но работы было столько, что о проблемах некогда было думать. Следовало думать только о деле. Хотя так считали не все: «Угнетающе действовал и режим секретности. Это был не просто режим, а образ жизни, определявший манеру поведения, образ мысли людей, их душевное состояние. И наказание нарушителю грозило нешуточное, на войне как на войне.»^[13]

Существует еще одно важное обстоятельство, часто не упоминаемое, но подразумеваемое почти всеми авторами. Это вопрос «преданности делу» — в смысле преданности проекту. Данная проблема в большей степени коснулась «корифеев науки», слабо инкорпорированных в саму атомную отрасль, но «приложивших руку» к созданию первых «изделий»^[14]. Такие проблемы опытные мэтры предпочитали обсуждать со своими учениками наедине. Эти беседы оставили глубокий след в сердцах молодых людей, особенно тех, кто все же покинул «белый архипелаг».

Классическими примерами «идейных перебежчиков» стали П. Л. Капица и Л. Д. Ландау. Как известно, П. Л. Капица был учителем Л. Д. Ландау, поддерживал его. Политические взгляды этих физиков можно считать космополитичными, а отношения с советской властью натянутыми. Первоначально разработку ядерного оружия должен был возглавить П. Л. Капица, но он выставил ряд условий, главным из которых была полная его самостоятельность как в научных, так и в административных делах.

Возник конфликт между Капицей, Берия и Сталиным. С позиции участников атомного проекта поведение Капицы было признано недопустимым. Причем такую оценку давали именно ученые (И. Е. Тамм, А. Д. Сахаров). Они указывали на чрезвычайность обстоятельств создания атомного оружия, важность скорейшего его создания и некоторый эгоизм Капицы^[15].

Что касается Л. Д. Ландау, то здесь ситуация более сложная. Лев Давидович согласился на свое участие в атомном проекте и работал успешно. Академик И. М. Халатников высказывался в том плане, что группа Ландау внесла существенный вклад в «дело», рассчитав мощность первых атомной и термоядерной бомб^[16]. А академик Л. П. Феоктистов добавляет: «Первые формулы для мощности взрыва были выведены в группе Ландау. Они так и назывались — формулы Ландау и были совсем не плохо сделаны, особенно по тому времени. Используя их, мы предсказывали все результаты. На первых порах ошибки составляли не более двадцати процентов»^[17].

Начиная с 1952 г. Ландау стремился свести своё участие в проекте к минимуму. Более того, он по возможности уклонялся и от интересных научных проблем, если они имели какое-либо отношение к созданию ядерного оружия и, как следствие, несли на себе гриф особой секретности. Так, по свидетельству И. Н. Головина, «в октябре 1950 г., то есть в самом начале работ по „проблеме МТР“ (магнитного термоядерного реактора) И. В. Курчатов взял на себя привлечение теоретиков. За несколько дней увлёк этими задачами Мигдала и Будкера. Пригласил к себе Ландау. Тот признал задачу достойной внимания, но сам в решении её участвовать отказался»^[18].

По мнению сотрудников Ландау, Дау не хотел появления ядерного оружия, однако был вынужден работать, чтобы не лишиться средств к существованию и своего коллектива^[19]. А поскольку иначе как хорошо он работать не умел, то и результат деятельности был отличным. А. Д. Сахаров одним предложением касается этой темы, указывая на пафос проекта как основную причину ухода Ландау^[20].

Сам Ландау, по материалам справки КГБ, полагал: «Если бы не 5-й пункт (национальность), я не занимался бы спецработой, а только наукой, от которой я сейчас отстаю… Разумный человек должен стараться держаться как можно дальше от практической деятельности такого рода. Надо употребить все силы, чтобы не войти в гущу атомных дел»^[21].

Как бы то ни было, но оборотной стороной причастности к строго секретным работам явилось формально обоснованное право высшим властным структурам Советского Союза отказывать Ландау в возможности выезда за рубеж и длительное время ограничивать непосредственное общение с западными учёными. Положение, в котором он оказался, сам Ландау обозначал в весьма жёстких выражениях как «положение учёного раба»^[22].

Проведенный нами краткий очерк психологических оценок атомного проекта был бы не полон, если бы мы не дали слова тем, кого относят к «второстепенным», «опальным», «невезучим» его участникам. Среди этих людей выделяется Я. П. Терлецкий. Он рассматривает атомный проект с позиции переводчика и консультанта в легендарном отделе «С» советской внешней разведки. В целом, его мнение мало отличается от позиции П. А. Судоплатова: советские разведчики выкрали для наших ученых секрет американской атомной бомбы. Дескать, он, Я. П. Терлецкий, лично переводил американские отчеты, содержавшие все базовые формулы, графики и расчеты^[23]. Появление Терлецкого в атомном проекте по сравнению с другими мемуаристами имело ряд особенностей, главной из которых была «мобилизация» непосредственно в НКВД:

«24 сентября 1945 года меня вызвали на Лубянку. Вызов в НКВД обычно ассоциировался с неожиданными неприятностями, однако сейчас, зная, что Берия поставлен во главе атомной проблемы, я не сомневался в том, что речь будет идти о возможной работе в этом направлении», — пишет Терлецкий. Встреча не состоялась, но на следующий день Яков Петрович снова оказался на Лубянке. «После протокольных вопросов генерал Махнев спросил: „— Не хотите ли Вы у нас работать?“. Слова „у нас“ я тогда понял весьма широко, полагая, что речь идет о работе над проблемой атомной энергии… Снисходительная улыбка генерала Судоплатова не была тогда мною понята. Я неправильно понял заданный вопрос, но мне не стали разъяснять ошибку»^[24].

Так ученый оказался во внешней разведке. При этом ему разрешили не только спокойно защитить докторскую диссертацию, но и остаться в МГУ. Перед Терлецким встала эта заклятая проблема советских интеллигентов, выражавшаяся в нежелании их работать в органах госбезопасности: «Несмотря на невероятные блага, неожиданно посыпавшиеся после голодных военных лет, я чувствовал, что не в ту сторону пошла моя деятельность, что я буду лишь при науке и что есть опасность отойти от нее. Лишь сознание необходимости для страны и такой деятельности и надежда на ее временный характер вселяли некоторый оптимизм»^[25].

Привлечение Терлецкого к работам носило «пожарный» характер. Прекрасно это понимая, ученый стремится использовать ситуацию с пользой для своего благосостояния. По прошествии лет он особо сокрушается об упущенном шансе получить отдельную трехкомнатную квартиру в доме МВД. Показательно, что к вопросу об этичности работы в органах, об антигуманности атомного оружии после описания тех благ, которые он получил, мемуарист и не возвращается^[26].

Таким образом, ученые, принимавшие участие в атомном проекте, в целом положительно относились к своей работе, хотя и признавали, что она может отвлечь их от изучения магистральных проблем фундаментальной физики. Они оценивали проект как необходимую Родине научно-техническую программу. Лишь немногие из деятелей науки высказывались принципиально против атомного оружия, не отказываясь, однако, от участия в разработках. Для последних проект был шансом улучшить свое материальное положение и служебную анкету.