Читаем Женщина - половинка мужчины онлайн бесплатно

В последние годы после долгого, почти четвертьвекового перерыва советский читатель вновь получил возможность широкого знакомства с современной литературой Китая. Возобновленный между нашими странами литературный диалог уже приносит свои первые плоды.

Открывая книгу китайского автора в поисках экзотики, в надежде обнаружить любопытные детали жизни «поднебесной империи», мы перелистываем страницы, удивленные созвучием проблем, совпадением болевых точек в истории наших народов. Там, где мы привыкли искать различия, обнаруживается поразительное сходство, мы начинаем понимать, что наши народы сближает и объединяет не только самая протяженная в мире граница, но и горькая общность судеб.

Отчасти китайская и советская литературы движутся сегодня в одном направлении — осмысляя недавнее трагическое прошлое, составляя мартиролог жертв сталинских и маоистских репрессий. Но в отличие от «лагерной литературы» в нашей стране, которая на протяжении многих лет была изолирована от читателя, китайская «литература шрамов» (такое название получил в Китае поток произведений о «культурной революции») создается по горячим следам страшных событий и выходит в свет, когда все их свидетели и участники еще живы.

Возникшее в конце 70-х годов, это литературное направление продолжает развиваться. С течением времени, все больше отдаляющего китайский народ от мрачных лет его истории, вместо «литературы шрамов» стало чаще употребляться другое название: «литература дум о прошедшем».

Перемена названия не случайна, она свидетельствует о готовности общества более трезво и спокойно осмыслить свое прошлое и, внимательнее вглядевшись в него, за глобальными историческими процессами увидеть конкретного человека. Китайские писатели сегодня хотят говорить о личности, а не о классе, о частной судьбе отдельного человека, а не о слаженной работе винтиков и шестеренок огромной государственной машины. Китайская литература отдает долги самым обыкновенным людям, в «маленьких трагедиях» которых оказалось повинно общество и без личного счастья которых все остальное теряет смысл.

Плодом именно таких «дум о прошедшем» и стала повесть известного китайского писателя Чжан Сяньляна «Женщина — половинка мужчины». Чжан Сяньлян одним из первых в стране осмелился заговорить о сугубо личной, интимной стороне жизни героя, одним из первых вышел за пределы «колючей проволоки» и сосредоточился на описании душевного состояния человека, для которого ад лагерей — уже в прошлом.

«Женщина — половинка мужчины» (1985) сразу же после выхода в свет в журнале «Шоухо» стала в Китае бестселлером. Ее публикация вызвала довольно бурную полемику. Сторонники повести в стране и за рубежом говорили о новаторстве автора, о его умении изнутри, «очами души» своего героя увидеть окружающий мир и передать читателю это живое, глубоко личное восприятие.

Противники обвиняли Чжан Сяньляна в том, что в «Женщине — половинке мужчины» он уделил чрезмерное внимание сексу, и популярность повести относили исключительно на этот счет. Действительно, откровенный разговор об интимных сторонах жизни выпадал из китайской литературной традиции, не говоря уже о страдавшей хроническим пуританизмом литературе последних десятилетий.

Действие повести разворачивается в исправительно-трудовом лагере в самом начале «культурной революции», затем, через десять лет, — в маленьком горном госхозе, где вынужден жить и работать герой.

Чжан Юнлинь (который вряд ли случайно оказался однофамильцем автора и поэтом) попал в лагерь еще в конце 50-х годов совсем молодым. Неискушенному юноше, переполненному эмоциями, трудно приходится в условиях искусственно созданной несвободы, в нивелирующих личность рамках лагерной жизни. Герой не приемлет окружающую его грязь и пошлость. Но неопытная душа молодого человека вынуждена питаться лишь собственными фантазиями. Особенно ярко это проявляется в его постоянных грезах о Женщине. Бесплотность фантазий Чжан Юнлиня оборачивается в будущем его собственной «бесплотностью» — неспособностью к физической любви.

Благодаря нравственному чутью, стойкости, трудолюбию герой избежал множества ловушек, которые расставляло ему время. Он не впал в отчаяние, не стал предателем, не опустился, не сошел с ума. И только одного ему не дано было избежать — отрыва от реальной жизни, незнания ее, чувства беспомощности перед ней. Главный жизненный опыт Чжана — опыт общения с заключенными и лагерным начальством. Но за пределами этого узкого, замкнутого мирка началась другая жизнь, незнакомая, пугающая и влекущая, олицетворением которой в сознании героя стала Женщина. Женщина — идеал, Женщина — опасность, Женщина — символ свободы.

Символика повести восходит к древним китайским мифам о двух космических силах — инь и ян. Ян — это небо, светлое, животворное мужское начало. Инь — мать-земля, темное женское начало. Возникнув из первобытного хаоса, инь и ян породили мир и человека, и все на земле существует благодаря согласию и взаимодействию этих начал: небо-отец согревает и оплодотворяет дождями землю, мать-земля порождает и вскармливает все живое.

Графический символ инь и ян стал широко известен за пределами Китая (он изображен и на обложке нашей книги). Две капли — черная и белая — в своем стремлении к слиянию составляют гармоничное целое — круг. И в то же время они словно отталкивают друг друга, рождая ощущение вечного движения, круговорота. Белая точка на черном и черная — на белом говорят о взаимопроникновении противоборствующих начал.

В своей повести Чжан Сяньляну удается по-новому прочесть древний символ. Человек может осуществиться, достичь гармонии, приобщиться к вечности, только вобрав в себя другого. Человека нельзя приравнять к мужскому или женскому началу, он — целое, в котором дышат две жизни, спорят и перекликаются два характера, две судьбы.

Женщина — половинка мужчины, «половинка» мыслей, чувств, стремлений героя, без нее он не смог до конца почувствовать себя сильным, готовым к свободе.

Но прийти к этой истине Чжан Юнлиню дано только ценой невосполнимых потерь. Его жизнь и жизнь Хуан Сянцзю пришлась на времена, когда, по словам старого поверья, «небесный пес проглатывает солнце, наступает тьма, хаос царит на земле, и нельзя отличить людей от призраков». Повесть свидетельствует, что не «небесный пес», а сам человек способен ввергнуть мир в состояние того первобытного хаоса, в котором растворяются, теряют свою творческую силу космические начала, небо перестает согревать и оплодотворять землю, земля не может родить и кормить. Все это с трагической ясностью отражено в судьбах героев. Хуан Сянцзю и Чжан Юнлинь обречены на отчуждение, взаимную глухоту, страдания, каждый из них ощущает себя счастливым, только причинив боль другому.

За судьбой Чжан Юнлиня и Хуан Сянцзю встает судьба китайского «потерянного поколения», людей, у которых даже в самых сокровенных тайниках души, даже в неосознанных, инстинктивных порывах не осталось ничего, на чем не лежала бы печать узника тоталитарного государства. Однако, и в этом, быть может, основная мысль повести, страх и насилие не могут полностью погубить извечные человеческие стремления — к любви, творчеству. Эти стремления живы всегда, только под долгим гнетом могут принимать искаженные, уродливые формы. Об этом рассказывает повесть «Женщина — половинка мужчины». Рассказывает от первого лица и уже потому заслуживает самого пристального внимания.

Д. Сапрыка

Много раз я брался за эту историю, но всегда что-то мешало мне: я останавливался и в конце концов откладывал ручку. Нет, это был не стыд. Скорее мучительная, не зависящая от меня необходимость что-то скрывать. В каждом из нас часто, если не всегда, живет наша собственная противоположность… Солнце падает через окно на стену, окрашивает ее золотом. С висящего на стене традиционного пейзажа поднимается бабочка, беззвучно кружит по комнате. Солнце пройдет свою дорогу до конца, потом снова взойдет, как бы возродится по незыблемому древнему закону. А ночная бабочка не доживет до утра, умрет и превратится в горстку пыли. Миллионы живых существ умирают в конце своей жизни. И не важно, осознают ли они это или нет. Но все, что живет, ищет, мечется, добивается — пусть это кажется смешным — продления жизни, а то и бессмертия. На деле же всякое живое существо всегда связано с вечностью. Только связь эта в нашем мире длится какую-то секунду. И в этой секунде — вечность. Правда, сам я ничего не ищу и ничего не добиваюсь: наверное, потому, что такое мгновение в моей жизни уже было.

Вечность? Мимолетное ощущение, биение жизни.

Почти забытое, едва уловимое чувство, для которого нет названия, которое невозможно объяснить. Как легко тонет оно в потоке времени. Чудом застыв, собравшись в маленькое замерзшее ядрышко, оседает и прячется глубоко на дне души. Человек не может отыскать потом это ядрышко, как не может познать самого себя. То, что непознаваемо, несет в себе вечный смысл, и потому вечность вдруг может открыться нам в одном мгновении. Прекрасно понимаю, что, рассуждая здесь о чем-то сугубо личном, иду против всего опыта человечества.

Садится солнце, и, значит, скоро придут темнота и ночь. А с ними — сны. И, может быть, в этих снах растает замерзшее ядрышко, оживет почти забытое мгновение…

…У обочины шуршат камыши. За ними играет на солнце вода в канаве. Можно представить, что это ручей, берущий начало высоко в горах. В зеленоватых водорослях шныряют мелкие, в пол-ладони караси. Видны черные полоски спин, иногда какой-нибудь сверкнет серебристым брюшком. Все пронизано солнцем. Поля до горизонта. Тихо. В теплой дорожной пыли глубоко отпечатался след проехавшей машины: словно здесь проложили специальные рельсы для грузовиков. Я иду по самой середине дороги. Усталости нет, ноги кажутся легкими, почти невесомыми. И пыль, наверное, ничего не весит: плавно поднимается вверх — то ли от моих шагов, то ли от ветра — и висит тонким туманом. Иду по «рельсам». Вдруг понимаю, что у меня удивительное, замечательное зрение — сквозь желтую дымку вижу то, что давно успел забыть и что живет только где-то в подсознании. В кювете сидит кошка. Выгнула спину, повернула голову и настороженно смотрит. Глаза светятся, как будто хотят о чем-то предупредить.

Теперь я вижу — это наша кошка, которая давным-давно потерялась.

Но вот ее уже нет — исчезла, растаяла, как призрак.

Сон — это мир без звука…

Я снова вижу: по канаве плывут четыре утки. Вернее, две утки — серые, как та кошка, с белыми пятнами — и два селезня, которых сразу можно отличить по яркому оперению головы, шеи и хвоста. Все четверо не спеша плывут вверх, против течения. Как будто хотят увести меня за собой в какие-то заросли, которые я должен помнить.

Машинально иду за ними. Но утки вдруг вплывают в маленькое озерцо, заросшее камышами. Поворачивают, плывут по кругу, дергая хвостиками. Потом одна за другой исчезают в зарослях.

Я все иду вперед, и вокруг по-прежнему похожая на туман золотая пыль. Идти все легче и легче. И вот я уже не иду, а парю, как птица.

Снова озерцо. Утки одна за другой выскакивают из зарослей. Но уже не те, прежние: теперь это четыре утенка. У них мягкий желтый пушок, они почти неразличимы в окружающем золотом тумане. Похоже, они сейчас просто растворятся в нем. Нет, плывут быстро-быстро, стараются. Да еще поворачивают головки, поднимают клювы и смотрят на меня — невозможно удержаться от смеха.

Неожиданно до меня доходит, что большие утки — это наши утки, давно пропавшие неизвестно куда. А утята — те же утки, только еще маленькие.

Время течет вспять. Неужели нельзя поплыть вместе с ним, хотя бы во сне?

Неужели нельзя в этом потоке протянуть руки туда, в прошлое, поймать и удержать забытую, ускользающую тень…

Здесь мои сны обрываются, оставляя всякий раз непонятное щемящее чувство, как будто я вижу сон во сне. Я знаю, что это странное чувство и есть жизнь, ее биение. Повторяю: жизнь, смысл жизни, бессмертие — все это в одном неясном, смутном мгновенном ощущении.

…Солнце опять взошло. Бабочки не видно. И неизвестно, жива она или нет. Может быть, надо просто взять ручку и записать, продолжить обрывающийся сон? Честно, объективно, точно описать прошедшее? Без всякого стыда, сомнений, рефлексий оценивать и судить, судить и оценивать чьи-то мысли, чувства, слова? Что касается рациональных оценок… Аристотель, кажется, сказал: «В сфере рассудка нет ничего, чего не было бы в сфере чувств». Бабочка исчезла, никто не виновен в краткости ее жизни. И потому ни у кого нет права судить, так ли она жила, правильно ли летала.

Луч солнца падает на меня, пронизывает насквозь. Я словно взлетаю, медленно подымаюсь в ослепительном столбе света, покидаю этот шумный, суетный мир. Как удивительно, как свободно мое чувство. Нужно только взять ручку и писать — пока оно здесь, со мной. Ведь я не уверен, что в следующий раз оно мне не изменит.

Возможно, при других обстоятельствах я не заинтересовался бы этой девушкой, а скорее всего и вообще бы ее не заметил. Но в тот, первый раз… был потрясен до глубины души…

За два месяца до того, как все случилось, меня перевели на отдельную рисовую плантацию, назначив, как и в лагере, бригадиром. Перед отъездом позвали к начальнику, пожилому человеку из крестьян. Он курил огромную самокрутку.

— Перевод расценивай как доверие руководства… И не думай, что тебе там легко придется с дюжиной работников. У каждого свой норов. Могут не слушаться, бузить… Ну, ты и сам не лыком шит, знаешь. Ты-то, сукин сын, должен с ними справиться. Как выйдешь, небось сможешь и директором завода стать, тысячами командовать…