Читаем Повесть о Чойджит-дагини онлайн бесплатно

Перевёл с монгольского А.Г. Сазыкин. 2004 г.

В составе монгольской старописьменной литературы есть сочинение, целиком посвящённое описанию "хождения в ад". Речь идёт о "Повести о Чойджид-дагини" Эта повесть появилась в Западном Тибете (Ладаке) не позднее начала XVI века, поскольку текст её впервые был напечатан в 1534 г, вскоре после смерти исторического прототипа героини повести, которая жила в конце XV века неподалёку от селения Гун-тан в восточной части Гималаев[1].

Начиная с XVII века стали появляться её монгольские переводы, получившие со временем большое распространение и популярность не только в самой Монголии, но и за её пределами[2].

Некоторые монгольские переводы "Повести о Чойджид-дагини", как и в случае с историей о Молон-тойне, сохранились в единственных рукописных экземплярах. Одна южномонгольская рукопись, содержащая особую, не имеющую аналогов, редакцию повести, хранится в собраниях Марбурга[3]. В рукописи отсутствует колофон переводчика, но есть любопытное послесловие, в котором сообщается, что записи воспоминаний Чойджид были спрятаны у подножья горы в Индии в сундуке монастырской казны "и позднее, во времена Хубилай Сэцэн-хана, посланный по его поручению в Тибет важный религиозный сановник нашёл и привёз их, и все учили [повесть]"[4]. Это сообщение не что иное, как подражание тибетским рукописным апокрифам (терма), в которых также нередки упоминания пещер, где эти рукописи якобы были найдены[5].

Единственной рукописью, хранящейся в собраниях монгольского фонда СПбФ ИВ РАН[6], представлен перевод южно-монгольского гушри цорджи Лубсан-лигшад дарджая[7].

Ещё один, на этот раз анонимный, монгольский перевод повести сохранился в рукописи, поступившей в фонды Государственной Публичной библиотеки Улан-Батора в составе коллекции рукописных книг восьмого Джебцзун Дамба-хутухты[8].

Любопытно, что с этого анонимного перевода был выполнен обратный перевод повести на тибетский язык. Пять рукописей нового тибетского перевода имеются в коллекции Музея-квартиры Ц. Дамдинсурэна[9]. Одна такая рукопись хранится в фондах Института языка и литературы Монгольской Академии наук[10]. В послесловии этой рукописи сообщается о причинах появления в Монголии тибетского перевода повести: "Хотя повесть о Чойджид-дагини, переведённая Зая-пандитой по напоминанию цорджи Намхай Ринчина и записанная Раднабхадрой, имеется в большом количестве [дословно в изобилии] на монгольском языке, однако людей, знающих монгольскую письменность, очень мало, поэтому, не найдя у себя на родине тибетского [текста повести], перевели с монгольского на тибетский язык"[11].

Упомянутый перевод ойратского Зая-пандиты, действительно, получил наибольшее распространение и популярность среди монгольских народов. Этот перевод был выполнен в первой половине XVII века[12] и известен как в записи на ойратском "ясном письме", так и на старомонгольской графике.

Ойратская версия "Повести о Чойджид-дагини", как и большинство ойратских текстов, на протяжении почти трёх столетий[13] распространялась всегда только в рукописном виде[14]. Правда, в 1908 году в Санкт-Петербурге появилось литографированное издание повести на "ясном письме"[15], однако в литографии представлен уже совершенно особый, существенно переработанный калмыками, сокращённый вариант зая-пандитовского перевода, обозначенный Б.Я. Владимирцовым, как "ойратско ~ калмыцкий текст"[16].

Монгольская версия "Повести о Чойджид-дагини" в переводе Зая-пандиты, судя по многочисленным, известным нам, рукописям[17], получила распространение не только в Монголии, но и в Бурятии, где в начале XX века она была издана ксилографическим способом ламами Эгитуевского дацана[18].

Повесть, содержащая якобы правдивую историю, рассказанную самой Чойджид, была, несомненно, написана неизвестным нам автором, хорошо знакомым с буддийской концепцией потустороннего бытия, изложенной в буддийской догматической литературе[19], в космографических трактатах[20], а также в буддийских обрядниках. Так, в частности, описание предсмертных ощущений героини повести выполнено в полном соответствии с положениями тибетской "Книги мёртвых", основного текста, читаемого во время заупокойной службы[21].

Подобным же образом и помещённое в "Повести о Чойджид-дагини" описание ада, включающее весьма подробное перечисление адских мук и обширный список грехов, ведущих к этим страданиям, в основных своих положениях не отступает от сформированных в рамках буддийской литературы Махаяны представлений об устройстве этой части буддийского мира. Хотя в ряде случаев включённые в повесть описания некоторых областей ада несколько отличаются от традиционных представлений и к тому же они неоднородны даже в разных переводах и редакциях сочинения[22].

Кроме описания ада, в повесть включены двенадцать сцен суда Владыки ада Эрлик-хана над душами умерших[23]. В этих сценах, занимающих большую часть сочинения, содержатся описание и критика персонифицированных в образах прибывших на суд душах умерших тех же самых пороков, которые названы и при описании ада.

Впоследствии именно сцены суда претерпели в Тибете существенную обработку, и вместо прозаического текста, свойственного исходной редакции повести, в монологах персонажей суда Эрлик-хана появляются стихи[24]. Появление стихов объясняется, прежде всего, тем обстоятельством, что, как известно, в тибетских монастырях на сюжет истории о Чойджид-дагини ставились театрализованные представления[25]. А одной из особенностей текстов, используемых для такого рода представлений, было как раз то, что в них "речи действующих лиц, диалоги представляются в стихах", тогда как "пролог, рассказ о разных событиях, а также рассказ, связывающий диалоги, в подобных сочинениях обычно пишутся прозой"[26].

Дальнейшие преобразования в части описания суда Эрлик-хана произошли уже в Монголии, где к первоначальным главам тибетской прозо-поэтической версии повести были прибавлены ещё три главы, написанные исключительно в прозе, в которых критиковались пороки, типичные для общественной жизни того времени[27].

Все известные нам рукописи монгольской прозо-поэтической версии "Повести о Чойджид-дагини" созданы в Халхе в конце XIX – начале XX века[28]. Там же, в Урге, в начале XX века появилось ксилографированное издание этой новой монгольской версии повести[29].

А.Г. Сазыкин.

1б Ом ма ни пад мэ хум.

Я и другие шесть видов одушевлённых существ всегда почитаем ламу-покровителя, Величественного, Полностъю победившего Будду, высшее Учение и святое духовенство. Соизвольте устранить все препятствия греховных и дурных деяний!

Я, по имени Чойджид из рода Лин[30] записала в книгу для пользы всех остальных о страданиях, которые я испытала в момент расставания моего тела с душой, о пользе благих и вреде греховных деяний, о том, как была отправлена обратно с известием об аде и наказами Эрлик Номун-хана[31].

[Я], Чойджид, проболела шестнадцать дней, и, хотя выполняли указанное гаданиями и предсказаниями лечение, [совершали] необходимые обряды и молебны, пользы не было. Когда стало хуже, я подумала "Теперь я умру. Хотя [прежде] я собиралась стать монахиней, родители и родственники не позволили. В детстве 2а хоть и выслушала [религиозное] наставление[32], но недостаточно размышляла над ним. Что касается высших, то недостаточно почитала ламу и три драгоценности. Что касается низших, то недостаточно подавала подаяние шести видам живых существ. Делала подношение пищи лишь немногим ламам-наставникам. Какая же в этом польза? Мало у меня и других благих деяний. Ах! Я, бедняжка, имея счастливый случай, получила трудно обретаемое тело человека, но, совершив дурные деяния, ныне умру, раскаиваясь. Да уж поздно теперь сокрушаться. Каждый год убивала по двадцать-тридцать коров и овец. Плоды всех этих грехов падут на меня. Кто кроме меня самой понесёт их на себе? Не иначе, как переродившись с дурной участью, буду испытывать страдания. Ведь муж и дети едва ли справят по мне хорошие поминки. Хотя мой муж и не исполнит многих добрых дел [ради меня], ибо скуп на имущество и не имеет религиозных чувств, 2б всё же велю ему после моей смерти раздать некоторую часть [нашего имущества]".

– Муж и дети, подойдите сюда, – позвала я. – Мне, видимо, от этой болезни уже не избавиться. Выслушайте внимательно три последних слова моего завещания. Прежде я накопила недостаточно добродетели. По [разным] причинам скопила множество грехов. Поэтому теперь ради [увеличения] моей добродетели раздайте треть [нашего] имущества. Половину моих нефритов и кораллов отдайте дочери, а половину раздайте после моей смерти в качестве благодеяния. Совершая добрые дела, не смешивайте их с грехом. Стремитесь к добродетели. Вы все – отец и дети, если сможете, следуйте Учению. Если не сможете, то [хотя бы] воздерживайтесь от греха. Если не исполните этого, то, умирая, будете раскаиваться. Если уж [ты, муж], не можешь сам, то заставь обоих моих сынов следовать Учению и делать всё возможное для религии. Закажи необходимые молебны. Вы, муж и сыновья, воздерживайтесь от греха. Усердно стремитесь к добродетели. 3а [Муж], дай слово, что не позволишь другой жене мучить [моих] сынов и дочь.

Муж ответил:

– Раздав после твоей смерти треть нашего имущества, что мы вчетвером, отец и дети, будем есть? Нефрит и кораллы надо отдать твоей дочери. Если я не возьму женщину вести хозяйство, то, поскольку дети слишком малы, они не смогут управиться с хозяйством. Я не унижу твою добродетель, но сейчас не могу обещать, что именно я сделаю ради неё.

Я подумала с сожалением: "Судя по его словам, не много же добрых дел он совершит. Да и сама я, пока ещё была в силах, грешила, не помышляя о воздаянии на пользу Учения. Не поднесла хотя бы по одному кораллу или нефриту каждому ламе-учителю. Взяв другую жену, [они вдвоём] будут мучить сынов и дочь".

От чрезмерных душевных переживаний у меня закружилась голова.

3б Показалось, что я провалилась под землю, а сверху как будто давило множество людей. Я очень испугалась. Затем я блуждала в огромном океане и, замёрзнув, почувствовала такую боль, будто на теле образовались и лопались пузыри. После этого показалось, что всю землю объяло пламя и в этом с сильным треском полыхавшем пламени тело моё сгорело. Это было мучительно. Потом то и дело стали сверкать молнии, и раздался такой гром, как будто задрожала земля. Затем, неизвестно отчего, я успокоилась. Что происходило дальше в течение длительного времени, – я не знаю. Показалось, что я очутилась в углу дома, а над головой появилось пятицветное сияние величиной со щит. Из этого сияния 4а исходило множество лучей. На концах этих лучей находились [существа] с не похожими друг на друга семью головами, с одетыми в доспехи человеческими телами, с глазами величиной с луну и солнце. В семидесяти руках своих они держали множество разнообразных мечей. Все они кричали: "Ха! Ха! Ху! Ху! Убей! Убей! Хватай! Хватай!". Их крик слышался, как рёв тысячи драконов. Я очень испугалась. Но тут я вспомнила наставление ламы о том, что всякий свет – это свой собственный свет, всякая форма – это своя собственная форма, всякий звук – это свой собственный звук. Свой страх рождается в собственном же сознании. Как только я об этом подумала, решив, что в действительности ничего не происходит, всё сразу исчезло. Страх прошёл, и я успокоилась.

Тогда я взглянула на собственную кровать. Там лежал зловонный труп огромной лягушки, укрытый моими одеждами. Дети, 4б родственники, соседи – все подошли к кровати. Одни стали целовать труп лягушки в губы. Другие начали плакать, держа его за лапы. Тут же раздался гром, как будто одновременно ревела тысяча драконов. На меня стал падать и колотить град из крови и гноя величиной с яйцо, причиняя нестерпимые страдания. Когда плач утих, гром и град тоже прекратились. Боль стихла.

Тогда мой младший брат Итэгэл-Ном сказал:

– Оттого что мы сидим и плачем, нет никакой пользы. Без ламы нельзя совершить обряд по умершей. Надо пригласить ламу-учителя с двадцатью-тридцатью учениками. Будет хорошо, если, пригласив их, попросим совершить обряд. Старшая сестра прежде почитала великого отшельника Нигулесугчи-Эрдэни. Его и приглашу совершить обряд. Позову [также] одного ламу читать [сутру] "Чодба"[33].

Муж произнёс:

5а – Приглашу бонского ламу.

– Моя старшая сестра не почитала [учение] бон и не следовала ему, – возразил мой младший брат. – Поступай, как хочешь, а я пойду приглашу ламу-учителя и великого отшельника. Сказав так, он ушёл.

[Тем временем] мой хитрый муж вместе с племянником повезли на подводе зерно, сказав:

– У нас дома есть шесть мер ячменя. Попросим соседей смолоть его.

"Что они собираются делать? Будут совершать жертвоприношения? Но ведь теперь моя болезнь от страха как будто прошла. Так просто раздав столько муки посторонним людям, они потом не вернут обратно и половину её", – подумала я, скупясь. У меня не было и мысли, что я умерла.

[Вскоре] мой старший сын привёл чтеца и велел ему читать [сутру] "Чодба". 5б Когда тот открыл обрядник и совершил обряд вероисповедания, я очень обрадовалась, и душа моя успокоилась. Вечером прибыли лама с двадцатью-тридцатью учениками и великий отшельник Нигулесугчи-Эрдэни. Я помолилась ламе и попросила благословения, но он не благословил.

– Если этот святой лама сердится [на меня], то зачем пришёл сюда? – спросила я. Муж и дети ничего не ответили. Пока я сидела, тревожно размышляя: "Отчего же все они сердятся на меня?" – великий лама-отшельник, положив руку на голову трупа лягушки, совершил обряд, произнёс проповедь и прочитал благопожелание, время от времени повторяя:

– О! Чойджид! Пришёл твой смертный час. Оставь заботы о детях, имуществе и пище. Думай о том, что твоя душа в виде белой [буквы] "А" в форме белой капли 6а вселилась в сердце моё[34]. Отправляйся со мной в Сукавади[35], священную область Невообразимо лучезарного будды. Пойдём туда вдвоём!

Когда он так велел, я подумала: "Я не умерла. Я такая же, как прежде. Но раз лама приказал, то я пойду". Однако не смогла пойти, так как боялась лягушки. Но, когда лама произнёс "пад", я успокоилась и обрадовалась. Судя по словам ламы, смерть запоздала, но душа и тело [мои] уже разлучены окончательно.

После этого ламе и ученикам поднесли мясо, водку и муку. Мне же ничего не дали.

– Дочь, подай своей матери её долю пиши, – велел великий отшельник.

Дочь, положив на блюдо немного мяса и муки, 6б вместе с чаем поставила всё возле трупа лягушки, сказав:

– Матушка, соизволь принять.