Читаем С системой Titan Quest в мире Наруто! онлайн бесплатно

Память вернулась во время обеда — тихо и буднично: миска рисовой каши на коленях, деревянная ложка в руке. Шестилетний мальчик по имени Кента вдруг перестал быть просто шестилетним мальчиком.

Сначала пришли лица. Мать, которую он не мог вспомнить по имени, но помнил её смех и запах духов. Друзья, институт, съёмная квартира с вечно текущим краном. Тридцать один год — и в итоге глупая, будничная смерть: кажется, машина, кажется, дождь, он даже не успел толком испугаться. Потом была темнота без выхода. Впрочем, выход всё же нашёлся.

Каша выпала из руки. Ложка звякнула об пол.

— Кента-кун? — воспитательница склонилась над ним, обеспокоенная. — Тебе плохо?

Он не ответил сразу. Он сидел и лихорадочно перебирал то немногое, что осталось в этой шестилетней голове от прежней жизни, — обрывки, ощущения, но достаточно, чтобы через секунду вспомнить главное. Название деревни, которое повторяли воспитатели. Форма домов. Символ на воротах, мимо которых он проходил сто раз, не задумываясь.

Коноха.

Он знал эту деревню. Знал историю, которая с ней случится. Он даже примерно представлял, когда родился, — судя по свиткам на стенах приюта, по разговорам взрослых о недавно закончившейся войне, о слишком юном новом Хокаге, по мнению стариков. Первая великая война шиноби. Значит, сейчас затишье между войнами, а до второй осталось не так уж много лет.

Времени должно было хватить, чтобы вырасти. Чтобы стать хоть кем-то — вряд ли.

Той ночью он не спал. Лежал на жёсткой лежанке в общей спальне приюта, слушал сопение других детей и считал годы — сколько ему будет, когда всё начнётся. Выходило страшно мало: достаточно, чтобы закончить академию, может быть, даже немного повоевать генином, если повезёт оказаться не в первой волне. Не повезёт — и его, мальчишку без клана, без денег, без единой капли того, что в этом мире называлось талантом, размажут на каком-нибудь безымянном поле в первую же неделю, и никто даже не вспомнит его настоящего имени, потому что он его никому не называл.

Он помнил, как в ту ночь впервые за шесть лет этого тела заплакал не по-детски — тихо, почти без слёз, просто сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Плакал не от страха смерти: он уже один раз умер, и это оказалось на удивление незначительным событием. Страшнее было другое — у него оставалось всего несколько лет, чтобы превратить откровенно посредственное тело в нечто, способное пережить войну, а он даже не знал, с чего начать.

К утру он уже составил план. Смешной, наивный план шестилетнего ребёнка, который однажды играл в игры и смотрел аниме, а теперь всерьёз полагал, что этого достаточно, чтобы выжить в мире, где взрослые голыми руками вырывают деревья с корнем. Бег. Растяжка. Отжимания, сколько выдержит тело. Хоть какое-то подобие медитации, чтобы нащупать эту загадочную чакру, про которую он помнил только то, что она есть, что её тренируют, и что она где-то в глубине живота.

Он начал в тот же день. Никто в приюте не понял, почему тихий, ничем не примечательный мальчик вдруг стал наматывать круги по двору на рассвете, пока остальные ещё спали. Объяснять это было некому, да и не на что тратить время.

Академия встретила его гулом голосов и трёхстами детьми, из которых, как он уже тогда подозревал, добрая половина не доживёт до двадцати.

Разделение на потоки произошло в первую же неделю, замаскированное под невинное «распределение по группам для удобства обучения». Вслух это никто не называл сортировкой на перспективных и всех остальных — но дети быстро научились считывать разницу по тому, кого забирали на дополнительные занятия, а кого просто отпускали пораньше.

Кента попал в поток B. Неплохой результат для мальчика без единой капли таланта: координация тела, доставшаяся ему от прошлой жизни, пополам с полугодом остервенелых тренировок вытянула его туда, где чистый талант ещё ничего не решал. Уже тогда, в первую неделю, он понял: это ненадолго.

Минато Намикадзе он впервые увидел на общем построении — светловолосый мальчишка, худой, невысокий, ничем внешне не примечательный, если не считать неправдоподобно ярких, спокойных глаз. Инструктор на занятии по физической подготовке вызвал добровольца продемонстрировать базовую стойку, и вызвался этот самый мальчишка.

Стойка получилась идеальной с первого раза — не «хорошей для новичка», а такой, какую сам Кента только через месяц отчаянных попыток перед зеркалом более-менее нащупал.

— Вот так, — сказал инструктор классу, не скрывая одобрения в голосе. — Смотрите и запоминайте. Намикадзе, останься после занятия, покажешь ещё несколько форм для тех, кто уже готов идти дальше.

Кента запомнил эту фразу — не потому что она задела его лично в тот момент, а потому что стала первым звоночком системы, которая работала совсем не так, как он наивно рассчитывал, впервые составляя план. Он понял, что этот мир гораздо более жёсткий и жестокий, чем показанный в аниме, хотя чего уж, он и до этого знал. Просто плавал в фантазиях и строил воздушные замки. Он думал, что академия — ровная стартовая линия, на которой усердие способно перебить недостаток стартовых данных. Линия была нарисована криво с самого начала: чем раньше ты показывал результат, тем щедрее тебе отсыпали внимания, времени инструкторов и — самое важное — доступа к тому, чему остальных попросту не учили.

Он не возненавидел Минато в тот день. Возненавидеть ребёнка, который просто хорошо делал стойку, было бы нелепо для его всё ещё немного циничного взрослого сознания. Но запомнил его — как ориентир, к которому стоило хотя бы стремиться, если уж совсем невозможно было его достичь.

Дальше запоминать становилось только тяжелее.

Минато схватывал всё на лету, пока остальные бились об стену головой в буквальном смысле. Первым в потоке освоил базовый бунсин — да так, что клон было не отличить от оригинала даже с близкого расстояния, тогда как у Кенты после трёх месяцев тренировок получалось нечто полупрозрачное и хромающее, будто клона лепили из мокрой глины. На уроках теории он задавал вопросы, от которых инструкторы на мгновение теряли нить объяснения — не потому что вопрос был провокационным, а потому что был не по годам умным.

При этом Минато совершенно не был выскочкой: не задирал нос, не смотрел на отстающих свысока, иногда честно пытался помочь, если просили, объясняя без снисходительности, будто искренне не понимал, почему у других не получается то, что ему самому далось так легко. Ненавидеть его было решительно не за что.

Оставалось ненавидеть только собственное тело. И иногда — саму несправедливость мира, который вручил кому-то с рождения то, за что Кента был готов платить кровью, потом и годами бессонных ночей, но так и не мог купить.

К концу первого года стало ясно: поток A формировался не из тех, кто больше старается, а из тех, кому меньше нужно стараться. Клановые дети — Хьюга, Учиха, Акимичи, Нара — заходили туда автоматически, вместе с фамилией. Немногочисленные не-клановые, вроде Минато, попадали за явный, необъяснимый, режущий глаз талант.

Кента остался в потоке B, вцепившись в него, как в спасательный круг: откатиться в C казалось ему тогда самым страшным, что вообще может случиться в жизни.

Он ещё не знал, что это случится всё равно. Просто не так быстро.

Информация в Конохе стоила дороже денег — Кента понял это довольно быстро, примерно тогда же, когда попытался взять в академической библиотеке что-нибудь толковое про контроль чакры сверх общей программы.

— Дополнительный доступ — по рекомендации инструктора, — сказала библиотекарша, даже не поднимая взгляда от своего свитка. Пожилая, сухая женщина, которая, кажется, искренне гордилась тем, сколько раз за смену успевала произнести эту фразу. — У тебя есть рекомендация?

Рекомендации у него не было. Чтобы её получить, требовалось сперва показать инструктору результат, который заслуживал бы дополнительного внимания, — замкнутый круг: чтобы стать лучше, нужен был доступ к материалам получше, а чтобы получить доступ, нужно было уже быть лучше.

Он попробовал зайти с другой стороны — подошёл к инструктору Такэде после занятий, вежливо, как учили в приюте, и попросил хоть немного дополнительного времени на отработку контроля чакры: упражнение из общей программы у него откровенно не получалось уже вторую неделю.

Такэда посмотрел на него сверху вниз — в буквальном смысле, мужчина был высоким, а Кента в свои семь лет едва доставал ему до пояса, — и во взгляде читалось даже не раздражение, а нечто похуже: скука.

— У меня тридцать учеников, — сказал он, — и десять из них реально что-то из себя представляют. На остальных двадцать времени физически не хватает, парень. Не обижайся, но приоритеты есть приоритеты. Занимайся сам, отрабатывай базу, и если через год-два покажешь результат — поговорим.

— А если я не покажу результат через год-два именно потому что мне сейчас не с кем разобрать, что я делаю не так? — спросил Кента, сам удивившись, насколько ровным и взрослым вышел голос.

Такэда, кажется, впервые за разговор посмотрел на него внимательнее — не как на назойливого ребёнка, а как на что-то слегка неожиданное. Потом просто пожал плечами.

— Значит, не повезло, — сказал он без всякой злобы, констатируя факт, как констатируют погоду. — Такое бывает. Не все становятся шиноби, малой. Кто-то идёт в академию и понимает, что это не его — и это нормально, из этого не нужно делать трагедию.

Дверь его кабинета закрылась с тихим щелчком.

Он не сдался — не потому что сохранял наивную веру в справедливость, а потому что сдаться означало умереть на несколько лет раньше. А жить Кента всё же хотел.

Клановые техники были заперты наглухо — тут и пытаться не стоило, свои секреты кланы охраняли жёстче, чем деревенские хранилища с деньгами. Но существовали общие тренировочные площадки, где иногда, если повезёт оказаться в нужное время в нужном месте, можно было исподтишка подсмотреть, как отрабатывают форму старшие ученики. Существовали подростки из приюта, которые за мелкие услуги — постирать, сбегать за покупками, притащить дров — соглашались показать пару вещей из того, чему их самих учили годом раньше. Существовала библиотека для гражданских, куда его пускали без ограничений, и где среди книг по садоводству и истории деревни изредка попадались старые, потрёпанные трактаты по анатомии и медицине — бесполезные напрямую, но подсказывающие хоть что-то о том, как устроено тело, через которое течёт чакра.

Он тащил в себя всё это по крупицам, как муравей тащит крошки в десять раз больше собственного веса. Результат рос — но настолько медленно, что иногда, оглядываясь на месяц назад, Кента с трудом мог поверить, что вообще куда-то продвинулся.

Хуже всего было наблюдать, с какой лёгкостью та же информация доставалась другим. Однажды он видел, как отец одного из клановых мальчишек — крупный, суровый мужчина с гербом на спине — битый час после занятий отрабатывал с сыном форму, которую Кента неделями безуспешно пытался украсть взглядом с чужих тренировок. Мальчишка ныл, что устал, что хочет домой, что вообще не любит тренироваться, — и получал в ответ терпеливые, дотошные поправки от отца, готового потратить на это весь вечер.

Кенте некому было объяснить, что он делает не так. Некому было поправить хват, положение стопы, угол наклона корпуса. Он мог только пробовать, ошибаться, пробовать снова — вслепую, методом исключения, теряя время, которого и без того было катастрофически мало.

К восьми годам отчаяние довело его до глупости, которую он потом ещё долго вспоминал с холодком по спине.

За тренировочным залом, в крыле, куда учеников не пускали без сопровождения инструктора, находился малый архив — не тот, что для клановых секретов, а промежуточный, куда стекались списанные, устаревшие или просто признанные малополезными свитки: недостаточно ценные для строгой охраны, но достаточно интересные, чтобы держать их подальше от случайных детских рук. Кента узнал о нём случайно, подслушав, как старший ученик жаловался приятелю, что там «хотя бы старьё, а всё равно интереснее нашей программы».

Он трижды обдумывал план и трижды откладывал — не из благоразумия, просто храбрости хватало лишь до порога. На четвёртый раз, дождавшись позднего вечера, когда додзё пустело, а единственный дежурный чуунин уходил на обход по расписанию, вызубренному за две недели наблюдений, он проскользнул в крыло архива через окно кладовой, оставленное приоткрытым для проветривания.

Свитки внутри оказались именно тем, чем их описывал подслушанный разговор, — старьём. Пожелтевшие, местами нечитаемые от сырости записи по базовой теории элементной чакры, недописанные конспекты давно ушедших на пенсию инструкторов, пара трактатов по анатомии точек чакры — куда подробнее всего, что выдавалось в гражданской библиотеке. Он листал их лихорадочно, зажав в зубах огрызок карандаша, пытаясь запомнить как можно больше за отведённые себе десять минут, — и настолько увлёкся, что не услышал шагов в коридоре.

— Ты что здесь делаешь?

Голос принадлежал не дежурному чуунину, а самому Такэде, зашедшему за чем-то в поздний час. Инструктор стоял в дверях, скрестив руки, и смотрел на скорчившегося среди раскрытых свитков мальчишку с выражением, в котором усталое раздражение мешалось с чем-то похожим на брезгливое разочарование.

— Я… — начал Кента и не нашёл, чем закончить фразу правдоподобно.

— Воровство, — констатировал Такэда таким тоном, будто зачитывал строчку из учебника. — Проникновение в закрытое крыло. Порча имущества академии, — он мельком глянул на смятый в спешке угол одного из свитков. — Знаешь, что за это полагается по уставу?

Он знал. Отчисление — в лучшем случае. В худшем — официальное разбирательство, пятно в личном деле, которое потом всплывёт при любой попытке устроиться хоть куда-то, если экзамен на генина вообще станет доступен после такого.

— Простите, — выдавил он, ненавидя себя за дрожь в голосе. — Я просто пытался найти хоть что-то про контроль чакры. В библиотеке для гражданских ничего толком нет, а дополнительный доступ мне не положен, вы сами говорили…

— И поэтому ты решил, что можно влезать в чужое имущество через окно кладовой? — оборвал его Такэда без капли сочувствия к логике, которая привела мальчишку к такому решению. — Знаешь, в чём твоя главная проблема, парень? Не в том, что тебе не хватает таланта. Талант либо есть, либо его нет, тут я бессилен что-то изменить, и ты тоже. Твоя проблема в том, что ты не умеешь принимать реальность такой, какая она есть, и вместо этого лезешь туда, куда лезть не положено.