Читаем Парижский архитектор онлайн бесплатно

Copyright © Charles Belfoure, 2013

В юности я получил архитектурное образование, и со временем пришел к мысли, что мой профессиональный опыт может стать оригинальной основой для увлекательного романа, со сложным сюжетом. Меня привлек образ главного героя, использующего свои знания в области искусства, техники и науки, чтобы расстроить планы негодяев, раскрыть преступление или совершить необыкновенный поступок.

В основу «Парижского архитектора» легли реальные исторические события, происходившие в действительности, но в иную эпоху. Во времена правления в Англии королевы Елизаветы I начались массовые гонения на католиков, и те, кто исповедовал католицизм, оказались вне закона. Однако многие священнослужители отказались повиноваться королевским указам и продолжали тайно служить мессы в домах состоятельных прихожан. В этих же домах искусные плотники и каменщики сооружали «норы для священников», чтобы те могли укрыться в них, если внезапно нагрянут королевские стражники. Основания для того, чтобы предпринимать такие меры, были очень вескими: если священника, служащего по католическому обряду, обнаруживали, то и его самого, и всех, кто ему содействовал, подвергали жестоким пыткам, а затем казнили. Однако плотники того времени были настолько искусны, что порой королевская стража по нескольку дней подряд обыскивала дом «паписта», а в это время священник спокойно отсиживался в «норе» под самым их носом.

Я перенес события этих далеких лет в Париж времен Второй мировой войны, а мастеров елизаветинской эпохи превратил в молодого архитектора-авангардиста, создающего временные убежища для еврейских беглецов, спасающихся от лап нацистов. Но моей целью была не демонстрация архитектурных уловок и визуальных обманов. Я хотел показать великое мужество, которое требовалось в то время, чтобы протянуть руку помощи гонимым, и то, что далеко не все жители оккупированных стран были безразличны к судьбе своих соотечественников-евреев. Как и мой герой, многие из них ежедневно рисковали собой, проявляя недюжинную отвагу и человеческую порядочность, даже не подозревая, что обладают этими высокими качествами.

В работе над романом я использовал воспоминания моей матери, уроженки Польши. Она не была еврейкой, однако во время Второй мировой войны провела много месяцев в чудовищных условиях в немецком трудовом лагере. Это было настолько жестоким испытанием, что вынести его в одиночку оказалось практически невозможно. Только благодаря солидарности, человеческому теплу и заботе друг о друге, моей матери и многим другим узникам удалось выстоять и сохранить жизнь.

Надеюсь, вы получите от чтения этой книги не меньше удовольствия, чем я в ту пору, когда она создавалась.

Люсьен Бернар уже собрался свернуть на рю Боэти, когда чуть не столкнулся с выскочившим из-за угла человеком. Тот пронесся мимо так близко, что Люсьен даже различил запах его одеколона.

В то же мгновение, как Люсьен осознал, что мужчина пользуется той же маркой, что и он сам – «Лё д'Оне», послышался звучный хлопок. Люсьен резко обернулся. Мужчина, спешивший куда-то, теперь лежал ничком на тротуаре в каких-то двух метрах от него. Из его затылка хлестала кровь, будто внутри черепа кто-то отвернул кран. Багровая жидкость ручьем стекала на белоснежный воротничок и далее – на хорошо сшитый темно-синий костюм, меняя цвет ткани на благородный темно-пурпурный.

За два года оккупации в Париже случалось немало убийств, но Люсьену еще не приходилось видеть трупы так близко. Он застыл, словно загипнотизированный, но даже не видом мертвого тела, а необычным цветом крови на ткани костюма убитого. Давным-давно, на уроках рисования в школе, ему приходилось выполнять скучные упражнения на смешение различных цветов. И теперь перед ним было неопровержимое доказательство того, что сочетание синего и красного действительно дает фиолетовый пурпур.

– Ни с места!

К Люсьену подбежал немецкий офицер с отливающим вороненой сталью люгером, за ним – двое рослых солдат с автоматами, стволы которых мгновенно уставились на Люсьена.

– Не двигайся, ублюдок, иначе ляжешь рядом со своим приятелем! – отрывисто бросил офицер.

Люсьен не смог бы пошевелиться, даже если б захотел, он буквально оцепенел от страха.

Офицер шагнул к телу, взглянул на него, а затем повернулся к Люсьену, будто собирался попросить прикурить. Немцу было около тридцати. Прекрасной формы орлиный нос и очень темные, совершенно не арийские карие глаза, которые тут же впились в серо-голубые глаза молодого человека.

После того как немцы вошли в Париж, французы подпольно выпустили несколько брошюр с рекомендациями, как вести себя с оккупантами. Предлагалось сохранять достоинство и дистанцию, избегать общения и, прежде всего, зрительного контакта. В мире животных прямой зрительный контакт всегда является вызовом и формой агрессии. Но Люсьен не мог не нарушить это правило – глаза немца находились в десяти сантиметрах от его собственных.

– Он не мой приятель, – вполголоса произнес Люсьен.

На лице офицера появилась ухмылка.

– Этот жид уже никому не будет приятелем, – произнес немец, чьи знаки различия свидетельствовали, что он в чине штурмбаннфюрера СС, то есть майора. Солдаты тоже рассмеялись.

Люсьен едва не обмочился от страха. Он знал, что надо действовать быстро, иначе он точно будет лежать рядом с убитым евреем. Он пару раз коротко вдохнул, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями. Одной из самых больших странностей в поведении оккупантов было то, что они держались крайне вежливо и корректно в обращении с поверженными французами. Даже уступали место в метро пожилым людям.

Люсьен решил применить ту же тактику.

– Это ваша пуля застряла в черепе господина? – поинтересовался он.

– Да, моя. С первого выстрела, – отозвался майор. – Но это не так уж сложно. Евреи плохие спортсмены. Они бегают чертовски медленно, поэтому прикончить его оказалось парой пустяков.

Немец принялся обшаривать карманы убитого, вытащил какие-то документы и дорогой бумажник из крокодиловой кожи, который тут же переместил в боковой карман своего черно-зеленого кителя.

– Во всяком случае, спасибо, что оценили мою меткость, – с усмешкой заметил он.

Люсьена накрыла волна облегчения – сегодня он точно не умрет.

– Ну что вы, господин майор!

Офицер выпрямился.

– Вы свободны, можете идти. Но советую для начала посетить мужскую комнату, – произнес он с заботой в голосе и указал затянутой в перчатку рукой на правое плечо светлого костюма Люсьена. – Боюсь, я немного забрызгал вас. Пятна также и на спине вашего пиджака, от которого, кстати, я просто в восхищении. Кто ваш портной?

Вытянув шею и скосив глаза, Люсьен обнаружил на плече багровые пятна. Офицер вынул авторучку и маленькую записную книжку.

– Месье, так кто же ваш портной?

– Мийе. Его мастерская на рю де Могадор.

Люсьен знал, что немцы педантично хранят все записи.

Майор тщательно занес в записную книжку название улицы и убрал ее в карман галифе.

– Огромное спасибо. Никто не в состоянии превзойти мастерство французских портных, даже англичане. И, знаете ли, не побоюсь сказать, – французы побеждают нас во всех видах искусства. Даже мы, немцы, готовы признать, что галльская культура значительно превосходит культуру тевтонов во всем, кроме искусства ведения войн.

Офицер рассмеялся над своим замечанием, и солдаты подхватили его смех.

Люсьен тоже расхохотался от души.

Как только смех утих, офицер коротко козырнул Люсьену:

– Не смею вас больше задерживать, месье.

Люсьен поклонился и зашагал прочь. Отойдя на такое расстояние, чтобы не быть услышанным, он не удержался, пробормотал сквозь зубы «тевтонское дерьмо» и неторопливо продолжил свой путь. Бегущий человек на улицах Парижа – заведомый самоубийца, и бедняга, оставшийся лежать на тротуаре, уже узнал это. Вид мертвого тела напугал Люсьена, но нисколько не огорчил. Единственное, что имело значение в тот момент, было то, что сам он еще не мертв.

Разумеется, его беспокоило, что в нем так мало сострадания к ближнему, но в этом не было ничего удивительного – Люсьен воспитывался в семье, где этого понятия просто не существовало.

Его отец, довольно известный в научных кругах геолог, был убежден, подобно самому невежественному крестьянину, что в жизни людей, как и в мире животных, сильный всегда пожирает слабого. Когда речь заходила о несчастьях других, эта его философия превращалась в сущее дерьмо: слава Богу, что плохо соседу, а не мне. Покойный профессор Жан-Батист Бернар, казалось, так и не понял, что у любого человеческого существа, будь то его жена или сын, есть кое-какие чувства. Его любовь и привязанность распространялись только на неодушевленные предметы – горные породы и минералы Франции, и он требовал от обоих сыновей такой же любви к объектам его собственной страсти. В том возрасте, когда большинство детей еще не умеют читать, Люсьен и его старший брат Матье уже знали названия осадочных, магматических и метаморфических пород каждой из девяти геологических провинций Франции.

Перед ужином отец проверял заученное детьми, раскладывал на столе образцы и требовал, чтобы братья точно назвали их. Он был беспощаден, если они допускали хоть малейшую ошибку. Люсьен часто вспоминал, как не смог определить бертрандит, входящий в группу силикатов, и отец приказал ему сунуть камень в рот, чтобы он никогда не забыл его. На всю жизнь Люсьен запомнил горький вкус бертрандита.

Он ненавидел отца, но сейчас задавался вопросом: может, он похож на него гораздо больше, чем ему хотелось бы?

Люсьен шагал по раскаленной июльской улице, поглядывая на здания, облицованные известняком (осадочная карбонатно-кальциевая порода), на цоколи, выложенные рустом, на высокие окна, обрамленные гранитом, и на балконы с замысловатыми коваными решетками, поддерживаемые резными консолями. Кое-где массивные двойные ворота жилых блоков были распахнуты и, проходя мимо, он мог видеть, как во внутренних двориках играют дети – так же, как играл и он в детстве.

Из окна, расположенного на уровне его лица, сонно смотрел черно-белый кот.

Люсьен любил каждое здание в Париже – самом красивом с его точки зрения городе мира. Здесь он родился и вырос. В юности он часами бродил по парижским улочкам, изучал памятники, величественные проспекты и живописные бульвары, добирался до самых бедных и отдаленных районов. По стенам и фасадам он мог прочесть всю историю Парижа. Если бы чертов фриц все-таки прикончил его, ему бы уже никогда не довелось увидеть эти прекрасные здания, пройтись по вымощенным камнем улицам, вдохнуть аромат свежевыпеченного хлеба, доносящийся из булочных.

Спускаясь по рю ля Боэти, за зеркальными витринами он заметил лавочников, прятавшихся глубоко в магазинах так, чтобы их не было видно с улицы, но чтобы сами они видели все, если начнется стрельба. Какой-то толстяк у входа в кафе «Д'Эте» поманил Люсьена. Когда тот приблизился, толстяк, оказавшийся владельцем заведения, подал ему полотенце.

– Туалет за стойкой, – сказал он.

Люсьен поблагодарил, взял полотенце и двинулся вглубь помещения.