Читаем Одиночество и компания онлайн бесплатно

Пролог

Я огибаю угол, огни включаются, я ускоряюсь. Шаги эхом отражаются от стен; я ходила здесь каждый день последние шесть лет, но сегодня все как-то иначе. Знакомый коридор превратился в люминесцентный туннель. Простой. Стерильный. Прекрасный.

Я осторожно держу награду в руках и удаляюсь от шума. Прочь от разговоров, доносящихся из зала, где вручали дипломы. Прочь от смеха в столовой, где однокурсники празднуют единственный в году вечер, когда подают спиртное, прочь от тихих прощаний в общежитии, где уже собирают вещи. Утром придут Распределения, и мы разъедемся по миру.

Распознав мое лицо, стеклянные двери в конце коридора расступаются, за ними – высокий потолок лаборатории. Стремительно миную ряды блестящих инструментов и эргономичных испытательных станций, иду в угол, к своему столу, и ставлю награду ровно напротив экрана. Теперь, когда я наконец-то одна, можно себе позволить ее рассмотреть: глобус, вращающийся туда и сюда, и небольшая табличка над ним. Когда я приближаю к ней лицо, она мерцает, подсвечивая гравировку с моим именем.

Когда меня сегодня вызвали на сцену, никто не удивился. Я опубликовала больше всех статей и получила высшие баллы. Я понимала, что выиграю, но меня поразили аплодисменты, грянувшие, когда объявили мое имя. Видеть серьезные лица преподавателей, искаженные улыбками, пожимать ладони, сухие, как папирус, – все это было немного чересчур. Я еле дышала, не говоря уже о том, чтобы разглядывать награду.

Но сейчас, в пустой лаборатории, привычной и любимой, я рассматриваю ее, и волна гордости накатывает при мысли о том, как все радовались; как ментор Маша понимающе глянул на меня, коротко, но значительно, когда я наконец подняла на него глаза.

При мысли о Маше вспоминаю, что до завтрашнего отъезда нужно проанализировать еще один набор данных. Можно, конечно, оставить это младшим коллегам, но меня учили: как ты делаешь одно, так же и все остальное, и я хочу закончить свою Программу, как начала, – с усердием.

Кроме того, когда придет Распределение, я хочу быть именно здесь, в комнате, которая меня сформировала. Хочу именно здесь удостовериться в том, о чем и так все догадываются: меня возьмут в одну из вожделенных компаний Большой пятерки, у которых лучшие в мире научно-исследовательские центры.

«Соберись», – думаю я, тыча в экран. Отключаюсь от лаборатории, от мыслей, вопросов, надежд, погружаюсь в данные, и время летит незаметно. Только закончив работу, я замечаю, что по полу растекся мягкий утренний свет: почти пора. Отправив Маше последний анализ, я проверяю свой проектный портал – все готово. Теперь только ждать, и я меряю шагами просторную лабораторию, поглядывая на большие угловатые цифры на стене, отмечающие время.

Когда прохожу мимо стола, моя награда снова чудесно мерцает; я замираю на миг, отступаю подальше, возвращаюсь – и вот опять. Ну конечно. Награда запрограммирована сиять, когда я рядом, и от этого открытия она становится еще ценнее. Как и все здесь, она продуманна. Сделана с умом. Совершенна.

Продолжаю расхаживать, размышляя о том, что будет дальше. Работа, о которой мечтают все. Шанс, о котором Маша впервые упомянул, когда начал натаскивать меня на втором году учебы. В животе ворочается предвкушение. Кто из Большой пятерки меня возьмет? В какую команду я попаду? Каким будет первое задание?

Награда сияет, цифры на стене медленно превращаются одна в другую. Смотрю на часы, время падает каплями, и наконец мой экран чернеет.

Вот оно! Распределение! Подбегаю, склоняюсь к экрану. Так близко, что чувствую тепло – мое будущее. Летит сквозь эфир прямо ко мне.

Проходит две секунды, три. Вот оно. Слова пробиваются сквозь черноту и каплями стекают по экрану. Моргаю, пытаясь распознать название. Неизвестная мне компания. А я знаю их все, или, во всяком случае, все стоящие.

Распределение исчезает и снова вспыхивает на экране. Я смотрю на немыслимое, на эти чудовищные блестящие буквы, и горло перехватывает.

«Дыши», – говорю я себе, когда лаборатория начинает кружиться и становится слишком горячо, слишком ярко.

Этого не может быть. Так неправильно.

Часть первая Глава 1 Открываю глаза в незнакомой комнате с голыми бежевыми стенами, и такое чувство, что вообще не спала, или, может, проспала всю жизнь и наконец просыпаюсь. Кровать еще не подладилась к моему телу. В комнате сыро и душно. Даже простыни не те – не гладкие, а колючие, как будто крахмальные. Изучаю мазки краски на стене. От окна спускается трещина, тонкая как волос, и я смотрю на нее, изо всех сил пытаясь ни о чем не думать. Но оказывается, если стараешься о чем-то не думать, оно-то и лезет в голову. Так что я болтаюсь туда-сюда, думая и не думая, не зная, что с собой делать. Когда лежать дольше уже невозможно и телефон предупреждает, что я опаздываю, – заставляю себя встать и натянуть джинсы, неловкими со сна пальцами едва справляясь с холодной металлической пуговицей. Достаю белую футболку из верхнего ящика, куда, должно быть, сложила одежду вчерашней мутной ночью. Тащусь в коридор, надеясь раздобыть кофе, и тут из ванной высовывается голова Вероники, моей новой соседки, и я подскакиваю. – Ой нет. Переоденься, – говорит она, покачивая тюрбаном из розового полотенца. Лицо распаренное, без макияжа. Я так старалась привести мысли в порядок, что забыла о существовании Вероники. Забыла, как вчера вечером, когда я приехала, она полезла обниматься, как будто мы знакомы сто лет. Забыла про ее улыбку с ямочкой, идеальные светлые кудряшки, большую грудь. И до чего она – как и все вообще – подавляет. – Нельзя приходить в таком виде в первый день, – говорит она, как будто это само собой разумеется. Моргаю, не понимая, развернуться мне или идти дальше. Всерьез она или хочет меня рассмешить. – Давай помогу. Первое впечатление важнее всего. Вероника закрывает дверь и через пару секунд выходит в розовом халате, в тон полотенцу на голове. Идет в мою комнату, открывает ящики и копается там, превращая в руины тщательно сложенные стопки. Вытягивает из этого бедлама кремовые слаксы, голубой свитер и кладет их на кровать. – Свитер подчеркнет твои глаза, – заявляет она и возвращается в ванную. Я смотрю на очертания человека на кровати. Шесть лет я носила униформу и забыла, что у меня вообще есть эти штаны и свитер. В Программе мы все носили черное. Наши навыки, наши исследования, наши таланты – вот что нас различало. А не внешний вид. Можно ли скучать по жесткой униформе? Искать безопасности в простоте? Вероника всегда будет так делать? Высказываться о моей одежде, привычках, о моей жизни? У меня никогда не было соседки, и теперь очень странно с кем-то делить пространство, втискивать две жизни в одну квартиру. Я привыкла к маленькой, опрятной комнате в общежитии. К тихой рутине. К размышлениям без помех. Я знаю, что это все не сон. Касаюсь руки – и она теплая, с волосками, настоящая. Жму пальцем на глаз, и из него текут слезы. Но по краям все такое размытое, как будто время идет быстрее, чем я успеваю подумать. Мой однокурсник опубликовал статью о мгновении, когда решение уже принято и человек застревает между тем, что было, и тем, что будет. Назвал это серой зоной. Ну, бывший однокурсник. Экс-курсник? Как надолго человек может застрять в серой зоне, если решение принимал не он? Быстро переодеваюсь в слаксы и свитер. Формально решение было мое, напоминаю я себе. Я поступила в Программу, отдавая себе отчет, что, получив степень, год отработаю там, куда меня направит Система Распределения. Обычно Система направляет человека туда, где у него будет больше возможностей для личного развития и где полезнее для Страны. Но это назначение, кажется, не отвечает ни одному из критериев. В сущности, в нем вообще нет логики. Мне непривычно в своей одежде, но, когда я выхожу из комнаты, Вероника опять выглядывает из ванной – на лицо уже наложен тон – и одобрительно кивает. Офис находится прямо у воды в Трайбеке, чуть севернее того, что прежде называлось Уолл-стрит, если верить «Картам», где мелкие точки очерчивают границу того, что не существует. Втискиваюсь в вагон метро вместе с толпой, поезд несется в даунтаун [3] , и никто не снимает куртку, поэтому я тоже не снимаю и руки потеют в рукавах. Реклама крутится-вертится и обращается ко всем входящим. Прибыв по адресу, разглядываю ветхое каменное здание. Пожарная лестница цепляется за него сбоку, точно моллюск, и, похоже, держится только на ржавчине. Я поднимаюсь к двери и врезаюсь в стекло – думала, дверь откроется, но она упорно не желает. Потирая лоб, отступаю и дергаю за ручку. Мне в лицо мигает маленькая камера. Слишком низкий уровень. ОТКАЗАНО В ДОСТУПЕ. Дверь не открывается. Я жду на морозе, думаю, как быть, и наблюдаю, как мое дыхание вырывается паром изо рта и зависает в воздухе. Нам выдали приветственный пакет, но я не продралась сквозь текст. В норме я бы прочитала его три или четыре раза. В норме я готова к любым неожиданностям. Но тут первый же раздел оказался полон тупой, пустой туфты: «Иногда незаметные мелочи могут изменить мир…», бла-бла-бла. К тому же чем меньше я знаю, тем меньше это все похоже на реальность. Утром я на всякий случай проверила телефон, примерно в тысячный раз. Вот-вот они обнаружат ошибку. Позвонит представитель Системы Распределения и все исправит. Я, конечно, отнесусь с пониманием. «Бывает», – спокойно скажу я, хотя ничего такого не бывает. Система практически непогрешима, по крайней мере была до сих пор. Сзади кто-то покашливает, и я отхожу в сторону: крупный мужчина смотрит в камеру и улыбается, уставшее лицо становится восторженным. Дверь со щелчком открывается, он заходит внутрь, улыбка стекает с лица, дверь захлопывается. Восхитительно. Даже не пойму, антикварная это система или новая. Странно у них тут – все напоказ. У нас в Программе все запускалось незаметно, не привлекая внимания. Здание просто сканировало людей без лишнего шума. Снова подхожу к двери, смотрю в камеру и, повторяя за мужчиной, напрягаю мышцы, которыми давно не пользовалась. Выдавливаю широчайшую улыбку, камера моргает, и экран вспыхивает зеленым. Уровень энтузиазма 91 %. Продуктивного дня! Дверь сдвигается, и я победительно шагаю вовнутрь, но тут до меня доходит, что я сделала. Я вошла в офис. Глава 2 Глядя на знакомые лица выходящих из лифта людей, Джанет не может сдержать улыбку. Она рассматривает их через стекло конференц-зала и, пусть никогда не встречала раньше, узнала бы где угодно. Так здорово увидеть их во плоти. Джанет нравится, когда ее идеи воплощаются в жизнь. Рядом Тору пишет что-то в телефоне технической команде, раскиданной по всему земному шару. Джанет подталкивает его, и он быстро оглядывает полукруг людей, собравшихся в центре офиса, кивает и возвращается к телефону. Они давно работают вместе (господи, сколько уже, пятнадцать лет?), и Джанет знает, что такой кивок – это как большой палец вверх. Она знает, что Тору выражает эмоции, особенно хорошие, с головой уходя в работу. Джанет тянет время, водя пальцем по экрану. Они с Тору основали не одну компанию, и Джанет умеет собрать успешную команду. Знает, что в первые несколько минут всем бывает неловко, но это критически важный момент для будущих отношений. Всего несколько дней назад они с Тору сидели в этой самой комнате и шерстили профайлы в Системе Распределения. Они преодолели бесчисленные проволочки, убеждая Правительство, что для них прежде всего важна точность. Контроль. Не то чтобы они не доверяли Системе найти качественных кандидатов, просто у них задача совершенно нового типа. Для такого людей еще не подбирали. Когда Правительство нехотя дало им зеленый свет, Джанет попросила своих разработчиков перепрограммировать Систему Распределения с учетом очень специфических критериев. И уже потом они с Тору выбирали новых сотрудников. Профайлы кандидатов проецировали на стену, Тору листал, а Джанет терпеливо следила. Первых четверых нашли без проблем. Система выявила их сразу. А вот с последней было сложно. Тору стоял у стены и легким движением запястья отбрасывал многочисленных кандидатов одного за другим. Щелк, щелк, щелк. Мелькали в ночи лица. Сотни людей возникали и исчезали. Узкий подбородок. Большие глаза. Крупный лоб. Веснушки под неровной челкой. Красные губы, сложившиеся в очень большую, очень печальную улыбку. Джанет и Тору моргали, усмехались, пожимали плечами, а потом она или он замечали красные пометки сбоку – критерии не совпадают; щелк – и лицо исчезало. Наконец спустя много часов они нашли пятую, и последнюю кандидатку. Пока Джанет заполняла бланки для Распределения, Тору развлекался с Системой, листая профайлы талантливых выпускников и ворча, что чем жестче Программы, тем однообразнее умы они производят. Молодежь обтачивают, превращая в болванки. Джанет кивнула, не отрываясь от работы. Она и раньше слышала от него такие тирады, но каждый раз Тору выдавал новые перлы. За это она его и любит – за то, как он мыслит. Как подходит к решению проблем: с умом и нередко с нужной долей бесстрашия. Он не боится пробовать, экспериментировать. И Джанет тоже не боится. В том числе поэтому им так хорошо работается вместе, поэтому они так успешны. Оба амбициозны и готовы подходить к задачам нешаблонно. Свободно. И именно поэтому так поразились, когда Правительство пригласило их работать на проекте. «Пригласили». Так это называет Тору, но оба понимают, что это было не приглашение, а приказ. Джанет закончила заполнять бланки, а Тору замолчал. Перестал скроллить лица. Она подняла глаза и увидела, что он разглядывает лицо на стене. Обычное лицо, без макияжа, волосы собраны в низкий пучок. Девушка рассказывала о своей программе, своем исследовании и наградах. Рассказывала с раздражающей уверенностью и самоотверженной наивностью. Джанет подумала, что Тору хочет на ее примере показать, как Программы делают всех одинаковыми. Но нет. Они дослушали до конца, и напоследок девушка просто сообщила, что она лучшая на курсе. Произнесла это, не моргнув глазом, без улыбки, глядя прямо в камеру. – Мы же закончили, – сказала Джанет, закрывая свой экран. – Нам больше никто не нужен. Тору хмыкнул, показывая, что услышал. Но что-то пробудило его любопытство, и он открыл профайл кандидатки. Интеллект, трудовая дисциплина, самоотдача: по качествам оценки высокие. Научно-исследовательские методы, анализ данных, критическое мышление: по навыкам оценки даже выше. Формально она правда была лучше всех, кого они видели. – Интересно, – сказал Тору, листая ее публикации, рекомендации и поведенческую карту. – Она не подходит, – возразила Джанет, с облегчением заметив, что Система Распределения выявила у этой кандидатки отсутствие ключевого критерия. И подсветила его красным. – Верно, – сказал Тору, не отводя взгляда от файлов. – Но по остальным параметрам она превосходит всех. И ей… Похоже, ей скучно. Слышно по голосу. А неудовлетворенные люди… – Всегда хотят большего. – Именно. И та роль, которую ты придумала, Джей, великолепная. Но это не для слабонервных, – сказал Тору, все еще копаясь в файлах. – Решать тебе. Я просто рассуждаю вслух. В таких вещах я доверяюсь тебе. Его телефон зазвонил, Тору ответил, кивнул и вышел, оставив Джанет с изображением кандидатки на стене. Что-то в этой девушке отталкивало. Может, то, что она ни разу не улыбнулась, но ни разу и не нахмурилась. Или то, как уверенно держалась, словно вся ее жизнь уже распланирована. Но Тору прав: по их критериям она превосходит всех. Еще один талантливый исследователь не помешает же? Кто-то толкает Джанет плечом. Она моргает, перед ней стена, теперь пустая. Тору постукивает пальцем по часам и показывает на стоящих кругом людей. Пора. Джанет медленно встает, чтобы открыть дверь и впустить в конференц-зал свою новую команду. За секунду до того, как все начнется, она смотрит на них через стекло: они переминаются с ноги на ногу, смеются слишком громко или серьезно молчат. Открывая дверь, она уже чувствует к ним странную привязанность. Желание защитить, но не очень понятно от чего. Глава 3 – Добро пожаловать в ваш новый дом! Стоя перед стеклянной стеной конференц-зала, высокая белая женщина широко поводит рукой. Я вспоминаю все, что видела по дороге сюда: разномастные стулья, доски для мозговых штурмов, чьи-то экраны, беспорядочно раскиданные наушники. Позорище, а не офис. Я откидываюсь на спинку стула, разглядываю женщину и остальных, прикидывая, кто чем занимается и кто насколько важен. Очевидно, люди во главе длинного стола друг друга знают – судя по тому, как они переговариваются или спокойно сидят молча. Еще пятеро – новички, как и я. Ерзают на стульях, озираются исподтишка. Напротив мужчина в костюме кивает после каждого слова. Рядом с ним женщина в больших очках в проволочной оправе. Красивые длинные черные косы, руки скрещены на груди. Еще долговязый прыщавый парень, шумная девушка, которая пронзительно хохочет, хотя нет ничего смешного, и еще одна, с зелеными кошачьими глазами. Она смотрит на меня, я на нее, ни одна из нас не хочет первой отвести взгляд. – Мы так рады, что вы все здесь! – продолжает женщина во главе стола. Странная, похожа на птицу. Улыбается, не разжимая губ. – Я Джанет, а это Тору. Тонкие золотые браслеты скользят по запястьям, когда она указывает на мужчину-азиата рядом с собой – тот быстро кивает, не поднимая глаз. Его черные волосы топорщатся, как иглы у дикобраза. Он яростно тапает по экрану, как будто у него нет времени на всю эту приветственную чушь. Он уже нравится мне больше всех остальных. – У нас впереди много работы. Вы все уже подписали соглашение, и теперь нам с Тору не терпится с головой погрузиться в наш проект. Соглашение? Какое соглашение? Перебираю в памяти файлы, пытаясь понять, когда и что я подписала. Последние трое суток как в тумане. Вот я в ярком свете ламп в ледяной лаборатории анализирую последний набор данных. Вот хожу кругами, дожидаясь Распределения. Вот смотрю, как оно вспыхивает на экране. Дальше воспоминания превращаются в кашу из четких кадров и черных дыр. Молния на чемодане. Одинокое облако в небе над общежитием, когда я ухожу, не прощаясь. Родители, Грег и Синди, босиком сидят за деревянным кухонным столом в доме, где я росла, а я собираю вещи. Ем гамбургер в самолете и не чувствую вкуса. Но среди хаотичных воспоминаний в закоулках сознания я нахожу то самое. Под ложечкой тянет, когда оно встает на место. Я в лаборатории, пытаюсь остановить это все. Нелепые блестящие слова – название компании, о которой я никогда не слышала, в городе, куда никто не хочет ехать. Компания без репутации, без узнаваемого бренда, без успешных кейсов. Я просто хотела убрать это Распределение с глаз долой, избавиться от него, сделать так, чтобы эти чудовищные безрадостные искры не стекали по экрану снова и снова. Воспоминание становится четче. Вот я, потрясенная, тычу в экран, подписывая соглашение, лишь бы все это пропало с глаз долой. Да и какой у меня был выбор? Женщина по имени Джанет все говорит и говорит. Судя по ее монологу, мы будем разрабатывать искусственный интеллект, который должен выполнять функции друга. Она объясняет медленно, будто осторожно подбирая слова, словно делится с нами секретом. Цель – создать нечто настолько реальное, настолько естественное, чтобы его было не отличить от человека. – Но опять же, что сегодня реальное, а что подделка? – смеется Джанет. – Вот такие вопросы вам придется задавать. Ее губы шевелятся, а у меня в голове, пробиваясь сквозь туман, роятся другие вопросы. Кто эти люди? Они из других Программ? Почему штаб-квартира – в городе-призраке? Какое у нас финансирование? Какие стратегии выбраны для обучающих технологий? Зачем создавать еще один ИИ, когда их и так слишком много? Даже в этом безнадежном Распределении часть меня все еще силится понять, разобраться, помочь. В Программе вопросы считались моей сильной стороной. Маша всегда поощрял меня спрашивать. Один вопрос может запустить годы исследований, привести к открытию. Распахнуть новые горизонты и породить новые идеи, говорил он. И куда в итоге привели меня вопросы? – У нас есть прототип. – Джанет сияет напомаженной улыбкой. – Но работы еще много. Мы рассчитываем на всех вас – наших консультантов в области человечности. Вы поможете направлять и развивать когнитивные навыки и человечность нашего продукта. Консультанты в области человечности? Я бы предпочла миллион других занятий где-нибудь не здесь. Джанет все говорит, на разные лады повторяя одно и то же. Видимо, хотела бы рассказать больше, но не может. Что-то в ней вызывает подозрение. Что-то в ее обаянии и живости кажется фальшивым. Отрепетированным и пустым. – Ее зовут Вики, – вставляет Тору. Голос его громче, взволнованнее, энергичнее, чем я ожидала. Все это время Тору молчал, словно поглощенный другими делами. – Верно, Вики. – Джанет улыбается так, словно делится тайной. – По крайней мере, мы так ее называем. Вики. Какое странное имя. Я вспоминаю все, что мне о нем известно: женское, не самое популярное в рейтинге имен. Означает «победа» или «триумф». В голове порхают образы, оставшиеся от прошлых исследований. Женщина в фиолетовых очках. Рыжая. Сумасшедшая тетушка. Соседка по комнате, в носках с лягушками. Возможно, учительница химии в старшей школе. Или звукорежиссер, записывает звуковые эффекты для рекламы пиццы. «Ее зовут Вики», – гордо сообщили они, как будто это что-то выдающееся – назвать искусственный интеллект в честь того, кого я вроде знаю, но никогда не встречала. Я была права. Двое сотрудников в первом ряду, сидящие ближе всех к Тору и Джанет, здесь уже несколько месяцев. Они покажут нам офис. Назвались Тед и Никита – руководители отдела отношений, что бы это ни значило. Я несколько раз повторяю их имена, чтобы потом разузнать, откуда они и чего добились. Тед крупный и похож на мальчишку, у него глуповатая улыбка и ярко-голубые глаза. Никита – крошка рядом с ним, у нее длинные хрупкие руки и длинные красные ногти. Они показывают нам кухню, туалет, кладовку, дартс и холодильник, забитый крафтовым пивом. – Серьезно?! – переспрашивает девушка с пронзительным голосом. И смеется в той же октаве. Поверить не может, что бывает отдельный кулер для собак. И что чашки меняют цвет в зависимости от настроения. И что на каждом столе есть зарядные станции. И что у нас вообще есть столы. Серьезно?! Тед и Никита объясняют, что свободные столы – это для совершенно потрясающей технической команды, ребята из нее иногда заходят в офис, но в основном работают удаленно. Мы тоже можем работать из дома, когда захотим. Почти все отделы работают из дома в понедельник, вторник и пятницу. Все отмечают это в телефонах, и я тоже. Отработав ориентацию новичков, Тед и Никита садятся на звонки. Говорят, что проведут на звонках целый день, устанавливая связи. Какие связи? С кем? Почему они все так темнят? Я хочу расспросить, но не хочу привлекать внимание. Нужно слиться с толпой, пока не придумаю, как сбежать. Вслед за другими консультантами в области человечности иду к рабочему месту: ряд из шести столов, на каждом стопка новеньких принадлежностей. Краем глаза наблюдаю за всеми, радуясь, что я позади всех. Высокий долговязый парень все время потеет. Женщина в очках в проволочной оправе ничего не трогает, руки все так же сложены на груди. Финансист и Пронзительная Хохотушка флиртуют по дороге на кухню. – Видишь чипсы? – говорит он, кивая на стену из пачек. – На прошлой работе я собрал целое портфолио о корреляции количества соли с продажами. – Серьезно?! – отвечает она и смеется в этом своем почти восхитительно высоком регистре. Я беру со стола новые вещи и верчу в руках. Экран. Адаптер. Какой-то энергетический батончик. Термостойкая футболка с цветочным запахом. Глядя на эту футболку, невольно вспоминаю Грега. На всех его вещах логотипы компаний: на карманах, на спине, вдоль рукавов. В детстве я думала, что он носит их из гордости, как сувениры с любимой работы. Но, становясь старше, я все чаще спрашивала Грега о работе, а он просто отмахивался: ну, работа. Странно. Зачем бросать меня одну, чтобы я ужинала едой из доставки, а самому сидеть в офисе наверху и копаться в электронных письмах? Зачем тратить столько времени на то, от чего чувствуешь себя бесполезным? На то, что и правда бесполезно? Синди была такой же. Они оба работали координаторами проектов, и их постоянно донимали звонками, звали на встречи, заставляли в последний момент завершать проекты для боссов, которых они презирали. Родители прыгали между компаниями и должностями в поисках чего-нибудь получше, – по крайней мере, так мне казалось. Они старались заработать, но, даже когда появились деньги, хороший дом, хорошая одежда, они как будто не радовались. Им как будто нравилось болтаться между стрессом и скукой, спуская время в черную дыру, а не заниматься чем-то по-настоящему важным. Я беру футболку со стола, от нее пахнет цветами. Кошачий Глаз следит за мной, поэтому я притворно зеваю и сую футболку в сумку, на случай, если уже вечером смогу отсюда выбраться. А дальше старательно делаю вид, что остаюсь, беру новый рабочий экран, вынимаю его из коробки осторожно, чтобы не встряхнуть. При первой же возможности я ухожу. На улице, отойдя на несколько кварталов, встаю в тени дверного проема и прикидываю варианты. Теперь, когда я здесь, когда увидела офис, посмотрела на людей, я понимаю, что Распределение настоящее. Не ошибка. Не сбой. Я за тысячи миль оттуда, где должна быть, и с этим нужно что-то делать. С хрустом разминаю шею и пытаюсь сосредоточиться. Можно прямо сейчас поехать в аэропорт. Сесть на первый же рейс в Миннеаполис, вернуться в Программу и все объяснить. Но если я уеду без спроса, то нарушу соглашение, так? Я слышала истории о тех, кто дезертировал до окончания положенного года, – их пересказывали шепотом. Дезертиров полностью исключали из Системы Распределения, и они потом с трудом находили работу. Хуже того, они полностью теряли репутацию. С хрустом разминаю пальцы и говорю себе: «Думай». Нельзя нарушить условия Распределения. Я никогда в жизни не нарушала правила. К тому же мне нравятся правительственные программы и системы. Они никогда меня не подводили. «До сих пор», – возникает голос в голове. Мелкая, бесполезная мыслишечка. Я ее отбрасываю. Что-то же можно сделать, чтобы выбраться отсюда и вернуться на правильный путь. Не для того я впахивала, чтобы пропасть в городском подбрюшье, в компании, на которую всем плевать. Мимо проносится машина, за ней еще одна. Что, если позвонить Маше? Наверняка он уже видел результаты Распределения и тоже сбит с толку. Он подскажет, что делать. Достаю телефон, начинаю набирать его имя, но тут же стираю, и жар разливается по лицу. Что я делаю? Я выпустилась лучшей на курсе. Последние несколько семестров я преподавала методы критического мышления первокурсникам, и вот она я – совсем ошалела. Паникую, не имея полной информации. Нельзя просто позвонить Маше и попросить о помощи, сначала нужно собрать данные. Все, что найду об этой компании. Полная решимости, открываю поисковик и начинаю искать их слабые места. Ввожу название компании, но нахожу только бесконечные страницы неведомых чайных брендов, велотуров и барбершопов. Добавляю к названию компании «Тору» и «Джанет» – ничего. Неужели компания правда настолько мелкая, что даже не засветилась в «Поиске»? Воздух прохладный, после дождя пахнет землей. Прислонившись к холодной, в трещинах стене, я ввожу запрос за запросом. Нужно понять, во что я вляпалась. Куда я попала? Копаю глубже, ищу Теда и Никиту, для более конкретных результатов загружаю сделанные украдкой фотографии. Поисковик замирает, а затем показывает парней, похожих на Теда, но это не Тед. Девушек, похожих на Никиту, но в школе красоты в Норвегии. Загружаю свой приветственный пакет, адрес офиса – по-прежнему ничего. Что происходит? Я получала лучшие результаты и с худшими данными. Чем больше я копаю, тем более жалкой себя чувствую. Компания выглядит маленькой и незначительной, как муха. Даже отличный сотрудник здесь пропадет, забытый, похороненный. Честно? Такая возможность никогда не исключалась: Распределение в какую-нибудь жуткую дыру. Но шансов было так мало. Есть же закономерности. Прецеденты. Ожидания! Студенты вроде меня получают определенные должности. Нас к этому готовят. Говорят, что́ нужно сделать, чтобы Система распределила нас в лучшую компанию. Это необязательно жульничество, просто надо знать, как работает Система, и планировать соответственно. Я делала все, что мне говорили. У меня были самые высокие баллы на тестах, больше всего курсов, я прошла все дополнительные тренинги. До меня все выпускники с такими же достижениями попали в компании Большой пятерки, в солидные места с ресурсами и весом. В команды с умнейшими людьми, влияющими на мир. Я должна была однажды возглавить такую команду. Преподаватели говорили, что так и случится, если я буду впахивать. Я достаточно впахивала? Может, надо было больше? Зажмуриваюсь, а когда открываю глаза, замечаю, что рукав пальто намок. Пошел дождь. С неба падают капельки, скользят по стене и двери какого-то случайного дома, где я стою наполовину под крышей, наполовину на улице. Открываю «Карты», и они показывают маршрут к дому, на север через небольшой парк. Я и не сообразила, что это так близко, – можно было дойти пешком. Мне в любом случае нужен свежий воздух, движение, надо дать мозгу подышать. По дороге впервые замечаю, как жутко выглядит город. Здания скрываются в тумане. Мимо идут силуэты, плывут по тротуару, как призраки. До чего стыдно здесь оказаться. Я слышала, что почти все уехали из Нью-Йорка много лет назад, когда началось наводнение. Стараюсь не думать об этом, шагаю прямо на голубя, и он до последнего даже не думает улетать. Холодные капли падают гуще, бьют по щекам, по рукам. В сознание проникает маленькая, совсем крошечная мысль и тяжко разрастается: а что, если выхода нет, потому что мне следует быть именно здесь? Холод бежит по загривку. А что, если со мной все не так хорошо, как я всегда думала? Что, если Маша и остальные преподаватели всегда знали, что я безнадежна? Жалели меня? Я была для них экспериментом? Шуткой? Нет. Не может этого быть. Меня бы не взяли в Программу. Все это просто сводит с ума. Неопрятный офис, знакомство, мои коллеги, которые, похоже, радовались , что там оказались. Все сбивает с толку. Просто нужно дышать. Продолжать двигаться. Сосредотачиваюсь на тротуаре, чтобы прочистить мозги, и замечаю, что он мокрый. Возле бордюра кто-то написал пальцем на асфальте, пока тот еще не застыл: «Я здесь был». Вот. Единственное, что я знаю об этом городе, – здесь я быть не хочу. «Расскажи про Нью-Йорк», – говорю лежащему в кармане телефону под статику дождя, умолкающую на тротуаре. Из кармана доносится: Нью-Йорк состоит из пяти районов. Город расположен на месте впадения реки Гудзон в Атлантический океан. На Манхэттене пустой болтовне конец, там правит стритфуд, а незнакомцы добры, но не любезны. Про этот город, знаешь ли, болтают всякую чушь, но никто ничего толком не знает. Открою тебе всю правду, и правда в том, что на Уэйверли-плейс дьявольски вкусные печенья с шоколадной крошкой, если знать, где искать. В Нью-Йорке есть все, о чем только можно мечтать, и все, что можно ненавидеть. Вечно изменчивая Мекка с замашками божества. Нью-Йорк – подходящее место, чтобы целоваться с незнакомцами в темных углах, и оступаться, и смотреть, как оступаются другие, и ловить свое отражение в брошенном зеркальце на мостовой, и понять: вот она, жизнь. Впереди вырастает мой новый дом, темно-серый, как небо над ним и улица внизу. Становится ли мостовая древнего города тверже от миллионов ног, что прошли по ней? Возможно ли, что слишком много кофе на голодный желудок усиливает склонность сомневаться? Капли падают не одновременно, но почему все равно кажется, что они бьют по тебе все разом? Носки промокли и противно натирают. Поднимаюсь на крыльцо и прижимаю палец к датчику. Дверь распахивается, я в коридоре, и подошвы пульсируют, потому что сегодня я прошла гораздо больше, чем за все последнее время. Смотрю в «Карты» и вижу: маленькая синяя точка благополучно достигла заданной цели. Глава 4 Я узнала о Программе, когда мне было тринадцать. Мы только переехали в Миннеаполис, по непонятным мне причинам. Синди и Грег постоянно переезжали, когда я была маленькая: выбирали новые места в надежде оживить монотонные дни. Но Миннеаполис их вроде бы устроил. Их притягивали бесчисленные перспективы Среднего Запада, шанс сделать что-нибудь со своей жизнью, хотя я ни разу не видела, чтобы они этим шансом воспользовались. Наверное, им нравилось думать, что они могут, если захотят, стать людьми, которые ходят на званые ужины, прогуливаются после бокала вина, заглядывают в музеи просто для удовольствия. Мне тоже хотелось, чтобы они были такими людьми, а не такими, кто только хочет ими быть. Поняв, что мы там задержимся, я записалась в беговую команду. Мне нравилось проверять, как далеко я смогу убежать после школы, на сколько хватит легких. В этом, казалось мне, было что-то стоическое. Интересно наблюдать за телом на пороге коллапса, и каким властным, каким жестоким может быть разум. Мы бегали по стадиону после уроков, потом все расходились по домам, а я продолжала бегать. Однажды я забежала дальше, чем обычно, и остановилась на мосту возле огромного кампуса с высокими серебристыми зданиями. Я пыталась отдышаться и смотрела, как по кампусу ходят люди в черном. Целеустремленно, расправив плечи и высоко подняв голову. Шагают быстро, увлеченные разговором. Не знаю, как объяснить, но даже издалека я ощутила разницу. Даже с моста почувствовала их энергию. Я бегом вернулась домой и принялась искать информацию. Руки и ноги едва шевелились от усталости, но я все читала и читала. Оказалось, это Исследовательская Программа мирового уровня. Я прочитала про миссию, классы, преподавателей, проекты и награды. Посмотрела видео про студентов, которые проводили новаторские исследования и создавали реальность, в которой все остальные просто существовали. Студенты и преподаватели говорили с такой страстью, какую я мало у каких взрослых видела. Как будто им разрешили проявлять любопытство и задавать вопросы. Позволили творить. Сама того не подозревая, именно это я искала. Узнав об этой Программе, я уже не хотела ни в какую другую. Чем больше я читала, тем отчетливее понимала: я сделаю все, что в моих силах, чтобы меня приняли. Так, хватит! Спрыгиваю с кровати в новой незнакомой комнате. Кровь отливает от головы, и стены кружатся. Слишком быстро встала, но воспоминания навели на мысль о том, откуда я пришла, о том, что у меня есть прошлое, а значит, если запустить поиск по своему имени, я найду какие-нибудь новости, хотя бы объявление из Программы – куда распределили нашу когорту и чем мы занимаемся. Дальше я смогу отследить свой путь до этой компании, а от компании – к другим сотрудникам. Когда все разузнаю, у меня будет больше контекста, больше ответов. Я выясню, чем мы тут на самом деле заняты и кто такие Джанет и Тору. Вбиваю свое имя, ожидая увидеть исследования, где я была соавтором, конкурсы, которые выиграла, фотки из моего профайла и с того ужасного забега (я хотела попросить, чтобы их удалили), объявление о Распределении, но ничего подобного. Вбиваю свое имя снова и снова. Но, если верить «Поиску», меня никогда не существовало. * * * На следующий день календарь напоминает, что я работаю из дома, хотя все еще понятия не имею, что именно предстоит делать. Когда Вероника клац-клац-клацает каблуками по коридору и выходит из квартиры, я беспрепятственно перебираюсь в маленькую кухню-гостиную и приступаю к обустройству рабочего места. Смахнуть крошки с шаткого белого стола, поставить посередине экран. Финальный штрих – положить рядом и тщательно выровнять телефон. И что теперь? Несколько раз обхожу квартиру. Я не привыкла к праздности. Можно ли так и застрять? Никогда ничего не делать? Где разница между чем-то и ничем? Или это всего лишь субъективное мнение? Свалиться в черную дыру экзистенциальных размышлений я не успеваю, потому что на экране появляется сообщение от некоего Криса. Я навожу курсор на имя и выясняю, что он глава отдела данных. И вероятно, мой босс. Сообщение Криса сбивает с толку. Проглядываю текст, встаю, открываю все шкафчики на кухне и обозреваю груды чашек, мисок и столовых приборов. Не хочу, чтобы меня заинтересовало это странное сообщение от этого странного человека. Но любопытство же не всегда вопрос долга? Каждым хорошим исследователем движет глубинное любопытство, правда же? Закрываю шкафчики, сажусь за стол, наклоняюсь ближе и снова читаю сообщение. Если подумать, человек – это совокупность переживаний. Каждый день нас формируют те, кого мы встречаем, то, что видим, слышим, принятые нами решения и так далее. Поскольку наша цель – сделать Вики другом, ИИ должен понимать все виды человеческого опыта и сопереживать им. По сути, он должен стать похожим на человека. Вот тут-то и понадобишься ты. Я буду поручать тебе собирать данные и опыт для определенных категорий. Ты будешь загружать результаты своего ресерча в программу данных, а она потом преобразует их в подходящий для Вики формат. Обрати внимание, что на время проекта твоя личная информация была заархивирована. Как только мы завершим работу, все восстановится как было. Неудивительно, что мои запросы не принесли результатов. Пожалуй, есть смысл избавиться от предвзятости, не смешивать наши данные и те, что мы собираем. Я чувствую толику уважения к этому Крису, хотя ему не мешало бы научиться лаконичности. Дочитываю, закрываю письмо, и тут автоматически загружается программа данных, перенаправляя меня на страницу с черными квадратами. В лаборатории мы использовали похожую программу, так что интерфейс знакомый. Судя по всему, тут можно добавлять ссылки, сортировать комментарии, выделять и отмечать важные аспекты. Можно загружать изображения, видео и записи, а мой телефон синхронизируется автоматически. Когда я печатаю в одном из полей, буквы появляются фиолетовые, а не белые. Прекрасный, насыщенный аметистовый цвет. Играюсь с программой данных, и вроде бы я уже все освоила, но тут жму на какую-то кнопку, которая запускает оповещение безопасности, и экран вопит: Тревога! Тревога! Тревога рифмуется с дорога! Не пей прокисшего грога! У меня нет рога, потому что я тревога! С подоконника срывается птица. Я быстро выхожу из программы данных, запомнив эту кнопку на будущее. * * * «Представь, что каждый проект – это человек», – сказал мне однажды Маша, пока мы смотрели, как в комнате наблюдения ребенок разговаривает с роботизированной мышью. Великолепная комната, моя любимая. Ее можно было настроить так, чтобы она воспроизводила любой интерьер, и, что лучше всего, можно было наблюдать сквозь стены. Для того исследования я настроила комнату наблюдения так, чтобы дети попали в приятную, знакомую обстановку детского сада. Мы изучали, как влияет игра на их развитие, и мыши были запрограммированы взаимодействовать с объектом больше или меньше, в зависимости от тестовой группы. Я хорошо помню тот проект, потому что Маша впервые позволил мне вести и именно тогда преподал мне важнейший урок о том, как быть исследователем. Я делала записи, когда он возник рядом и стал разглядывать ребенка в комнате. Посмотрел на мальчика и мышь, потом на мои записи. На мальчика, на записи, на мышь, на записи. – В чем смысл этого исследования? – спросил он, и я дословно повторила то, что мы написали в заявке. – Нет. – Он покачал головой. – Мысли шире, Ли. Какова причина этого исследования? Почему это важно? Помню, как сильно мне хотелось ответить правильно, но я не знала, что сказать. После долгой паузы он повернулся к комнате с ребенком: – Когда смотришь на мальчика, не видишь его руку или нос. Видишь мальчика, который хочет играть. Любое исследование больше, чем просто сумма его частей. У любого проекта есть своя причина для существования, так же как у этого мальчика. Как у тебя и меня. Маша говорил медленно, и я ловила каждое слово, не отрываясь смотрела на его профиль, наблюдала, как ледяные голубые глаза следят за ребенком. – Глядя на эту комнату, не ищи данные для публикации. Не делай заметки ради заметок. Учись относиться к проекту как к человеку. Узнай, чего проект хочет, зачем существует, ищи истинные причины его появления – и тогда найдешь лучший способ его реализовать. И вот я разглядываю старомодную эклектичную квартиру. Потертый зеленый диван. Громоздкие шкафы. Несмотря ни на что, стараюсь сосредоточиться. Если я смогу отнестись к проекту «Вики» как к человеку, возможно, примирюсь с Распределением. Если разберусь, что стоит за этим квестом с искусственным другом, может, мне удастся решить задачу быстрее и выбраться отсюда. Проблема в том, что я поверить не могу, что ИИ типа Вики еще не создан. Должно же быть что-то подобное; я точно с чем-то таким уже сталкивалась. Запускаю поиск и нахожу сотни ИИ в разных отраслях, для разных целей и услуг, но выясняется, что ни один из них не смог стать настоящим другом. Кажется, я вот-вот пойму. Пойму, для чего мы здесь, зачем все это. Проект «Вики» хочет запуститься и работать, это само собой, но должна быть более глубинная причина. Я знаю, чувствую, но никак не ухвачу суть. Снимаю наушники и разминаю спину, так что позвонки щелкают, нарушая тишину и напоминая, как тут тихо. Над холодильником на стене маленькая черная точка. Вероника вчера принесла домой звуковой поглотитель. Наверное, ей нужно тестировать новые продукты, чтобы потом их предлагать. Поглотитель не больше моей ладони, высасывает из комнаты внешний шум, чтобы мы не слышали гудки, грузовики и разговоры прохожих. Вероника говорит, это здорово, потому что, когда она смотрит телевизор, они ей мешают. К тому же ее нервируют «скорые», объяснила она, с усилием мышц прилепляя девайс на стену. Раньше мне нравилась тишина, но в этой квартире она тяжелая. С этой штукой на стене слышно только отсутствие. Звенящая пустота, где есть только я и воздух. Поворачиваюсь к экрану, чтобы выяснить, зачем понадобилось создавать искусственного друга, и тут всплывает сообщение. крис [10:00] доброе утро, ли как прошли выходные? ли [10:00] хорошо а у тебя? крис [10:01] круто, круто были на концерте в Бодеге новая точка прямо под магазином на Линдене годная барабанные перепонки чуть не лопнули, но в хорошем смысле ли [10:02] круто крис [10:03] любишь панк-рок? ли [10:03] конечно крис [10:04] тогда послушай вот это скажи как тебе [Spritzy.m43] ли [10:04] ок Ссылка нетерпеливо ерзает на экране, я жму на нее, с экрана выплескивается шум. Вопли, звон, грохот, барабаны. Эхо разносится по квартирке, и я быстро выключаю звук, сижу пару секунд, потом включаю снова – а вдруг это какой-то тест и Крис видит, дослушала я до конца или нет. Истошно воет какофония. Вот так мы теперь получаем задания? Когда песня наконец-то стихает до сердитого шепота, пишу Крису. ли [10:06] вполне себе крис [10:06] норм?? в следующий раз тогда идем с нами ли [10:07] отлично крис [10:08] кул кул отлично значит, первая категория «коммуникация» не просто данные о том, как люди разговаривают но где, почему, когда… всё вообще вопросы? ли [10:08] нет отлично В программе данных мне назначен новый раздел – «Коммуникация». Белый курсор Криса мигает пару раз и пропадает, оставляя меня наедине с пустой черной ячейкой, которая так и ждет, чтобы ее наполнили. Расширяю экран вверх и в стороны, чтобы он был вокруг меня. Заныриваю, открывая разнообразные базы данных, с которыми работала раньше. В каждой вбиваю: «как люди коммуницируют». Тут же загружается тысяча ссылок. Как сказать что-то не словами, а фырканьем. Как стать человеком, которому люди хотят доверить свои тайны. Как подбодрить собеседника. Как давать и принимать советы. Каждый запрос ведет к следующему. Так приятно и успокоительно рыться в архивах, базах данных и порталах – точно снова глубоко вдохнуть после нескольких дней без воздуха. Этому меня учили, и кажется, что только это и важно. Собираю все доступные данные. Забываю про обед. Забываю, где я. Проходят часы, и снаружи, укутывая город в тусклый бархатный свет, наступает вечер. Уже поздно, но я ни капельки не устала. Спустя часы парсинга я бодра. Но есть что-то еще – знакомое беспокойство. Иду к себе в комнату, отыскиваю беговые кроссовки, натягиваю. В Программе у нас был фитнес по расписанию и чудесный зал с тренажерами. Я годами не бегала на улице, в последний раз – когда жила с Синди и Грегом. Начав бежать, я могу продолжать вечно. Мне хорошо и свободно. Оказывается, я скучала по этим ощущениям: словно сухой картон в горле, когда телу не хватает кислорода, каждый шаг глухо отзывается в суставах. Я забыла, как освежает недостаток воздуха. Проношусь по районам, где никогда не бывала, и в нескольких милях от дома замечаю, что здания здесь совсем другие. Из ржавого металла, сияющего алюминия или крошащегося камня. Высокие и узкие, приплюснутые и широкие. У одного на остроконечной крыше присела статуя дряхлого ангела с раскинутыми крыльями. Столько лет жить в одном месте – теперь каждая деталь дарит ощущение новизны. Обращает на себя внимание. В квартире на другой стороне улицы включается свет – там кто-то ходит туда-сюда. Вспоминаю, как впервые увидела Машу во плоти. В первую неделю в Программе я гуляла поздно вечером по кампусу, чтобы освоиться, завернула за угол в пустом крыле и увидела силуэт в конце коридора за стеклянной дверью. Кто-то работал за полночь – стоял перед экраном, увлеченно передвигал на нем объекты. Маша. Человек, у которого столько идей и так мало времени их воплощать. Прославленный ученый-бихевиорист – в том числе из-за него люди и стремились попасть в эту Программу. В его лаборатории не только учились – это был полноценный исследовательский центр. Его работы не пылились в архивах – они очевидно влияли на жизнь людей. Помню, как читала, что одно из его ранних исследований мимимишности трансформировало систему образования для маленьких детей. Маша выяснил, что способность детей фокусироваться увеличивается с высвобождением в мозгу химических веществ, которые образуются при виде щеночка или котика в смокинге. Помню, как читала его исследования про серотонин и норадреналин, о том, что движение в определенных интервалах гормональных циклов может уменьшить печаль и чувство потери. Его применили в программе фитнеса: разработали упражнения для людей с диагностированной депрессией. И это помогло миллионам. Конечно, о Машиных работах я знала все еще до поступления в Программу. И знала, что только избранные попадают в его лабораторию, в основном на старших курсах. Но через три недели после поступления все преподаватели представили списки, и в Машином было четверо шестикурсников, один пятикурсник и я. Единственный первогодок на стажировке у Маши за всю историю программы. Я бегу, и подошвы стучат по мостовой, задавая ритм мыслям. Поворачиваю за угол и пролетаю мимо темных магазинов: ставни опущены и заперты. Сонно мигают пара неоновых вывесок. Скучаю ли я по Маше? Разумеется, нет. Я знала, что после выпуска все изменится. У него появятся новые студенты и новые эксперименты, уже без меня. А у меня будет мое Распределение. И все же он везде мне мерещится: его жилистые руки в тусклом, сыром свете подземки по утрам, его высокая фигура в уличной толпе после работы. Однажды я услышала раскатистый смех (только он так смеется); сердце екнуло, я оглянулась и увидела низкого, полного мужчину, смеющегося в гарнитуру телефона. Ничего общего не было у него с Машей, которого серебристые волосы и точеные нордические черты молодили, хотя ему было уже сильно за шестьдесят. Разум меня подводит. «Проблема, – думаю я, перепрыгивая трещину на асфальте, – в том, что я в фазе адаптации. Фронтальная кора работает с перегрузками и жаждет видеть знакомое, а не эти чужие, разбитые тротуары». Я просто привыкла к лаборатории и к тому, что Маша всегда рядом и с ним можно обсудить идеи, особенно если я застряла с проектом. Он первый внушил мне, что мои вопросы имеют значение, первый, кто принял всерьез мою любознательность. И он был так не похож на Синди и Грега, уставших от всего. Мерцают уличные фонари, освещая ямы на дороге, сорняки на тротуаре, жестянку от газировки с вытекающим нутром, промасленную коробку от пиццы, полуоткрытую, с двумя недоеденными кусками. Нет, я не скучаю по Маше. Если уж на то пошло, я скучаю по себе в Программе. Мне не хватает точного понимания, что делать, куда идти. Мы провели много времени вместе, но вся суть наставника в том, чтобы научить ученика справляться в одиночку. Но я-то ведь не справляюсь, да? Я отношусь к этой работе не так, как меня учили. Я сидела и ждала у моря погоды. А Маша всегда говорил, что можно выбрать, как относиться к миру. Подошвы стучат по тротуару все быстрее, быстрее, быстрее. Я прошу «Карты» отвести меня домой, они командуют, где свернуть налево или направо, и я бегу наперегонки с расчетным временем. Кирпичи, цветочные ящики, битое стекло, сверкающее в лунном свете, проносятся передо мной кинокадрами. У меня есть выбор. И если то, что я читаю, правда и никто, включая компании Большой пятерки, не смог еще создать ИИ, способный быть другом, я могу сделать нечто революционное. Представить только, что обо мне скажут, если я вытяну такое дело в этой странной, безнадежной, мелкой компании. Легкие горят, и я работаю руками, ускоряясь к финишу. До меня наконец-то дошло. Теперь я знаю, что делать. Раз уж я застряла в этом Распределении, пусть оно работает на меня. Я сделаю так, чтобы год того стоил. И когда он закончится, меня уже не смогут не взять в Большую пятерку. Ноги несут меня вперед. Быстрее, быстрее, быстрее. Отчаянно пытаясь вдохнуть, представляю, как Маша улыбается и одобрительно кивает. * * * Быстро выясняется, что Вероника из тех, кто не может не шуметь. Даже если никого больше нет рядом. Иногда я слышу из своей комнаты, как она на кухне роняет блеск для губ и он катится по полу, как она швыряет сумку на стол, открывает кран на полную мощность, так что вода грохочет о раковину, и все это усиливается в вопиющей тишине, созданной звуковым поглотителем. Как будто Вероника боится остаться наедине с собой, поэтому постоянно шумит. Когда мы сталкиваемся на кухне или в ванной, она спрашивает, как прошел мой день, и я не совсем понимаю, что ответить, поэтому говорю, что все было хорошо, и пытаюсь ускользнуть. Но про свой день она рассказывает мне в подробностях. Так я узнаю, что Система назначила Веронику сюда за несколько недель до меня. Что она окончила программу в Чарльстоне, специализировалась на продажах и, похоже, довольна своим Распределением. Я стараюсь быть любезной и не тратить ее время, но она, кажется, добивается обратного. Сегодня, когда Вероника возвращается домой, я работаю за шатким белым столом в кухне-гостиной, но она не обращает внимания. Начинает рассказывать, едва шагнув на порог, что Джаред, или «симпатичный парень из бухгалтерии», как его знают почти все ее друзья, дважды прошел мимо ее стола, хотя мог бы не проходить. – И прикинь, – говорит она, разбрасывая по квартире сумку, пальто и обувь, – вчера моя школьная подруга сделала каминг-аут, и ее отец, который типа суперкатолик, не хочет с ней разговаривать. Когда ты с головой погружен в исследование и вдруг кто-то громко к тебе обращается, это выбивает из колеи. В лаборатории такого не случалось. Там ценят продуктивность и сосредоточенность, они священны. – В смысле, такая жуть, – говорит она, опираясь на столешницу и морща лоб от волнения. – Каждый должен иметь возможность любить кого захочет, да? И делать что захочет. Но папу мне жалко тоже, ему ведь заморочили голову, вроде как запрограммировали паршивыми идеями. Не знаю. Вообще не знаю, что говорю. Смотрю на экран, потом на Веронику, опять на экран. Пока она чешет языком, вернуться к работе без шансов, но я не знаю, что ответить. Перебираю в уме все, что знаю о католицизме, гендере и отношениях, пытаясь понять, что тут может пригодиться. Ничего. – Просто дикая ситуация и всем фигово, – продолжает Вероника и как-то странно шевелит щеками: надувает их и выпускает воздух обратно. – Особенно ей, конечно. Не могу представить, чтобы мой папа перестал меня любить из-за того, с кем я встречаюсь. В смысле, мы с папой даже не особо дружим. Не то чтобы я звонила ему и рассказывала все подряд. Он помогает мне с собеседованиями, такие у нас отношения, хорошие, но он не то чтобы мой лучший друг, да? И мне не нравятся девушки, так что кто я такая? Я не разбираюсь. То есть мне нравятся девушки, но ты меня поняла. Они мне не нравятся. Я правда не понимаю, зачем она мне все это рассказывает. Это же вроде ее личное дело. Лучше бы она не засыпала меня вопросами и не рассчитывала на ответы. Любой хороший исследователь знает, что ответы требуют времени; требуют изысканий и обработки. Может, если я подышу свежим воздухом, удастся подумать и найти для нее адекватный вариант. Я медленно встаю и снимаю пальто со спинки стула, просовываю в рукава руки – сначала одну, потом другую. – Ну вот что мне делать? – говорит она, всплеснув руками. – У нее в жизни полный бардак, а я тут просто сижу, телик собираюсь смотреть. Подмышки взмокли, и я вспоминаю, что не пользовалась сегодня дезодорантом. Если я не выйду на холод в ближайшие две минуты, то вся взопрею. Я по чуть-чуть продвигаюсь к двери, придумывая, как сбежать, и внезапно ответ находится. Сегодня утром я прочитала кое-что на тему коммуникации. Люди пишут друг другу сообщения, чтобы поддержать в трудной ситуации. – Может, просто написать ей, – выпаливаю я. Вероника на мгновение задумывается. – И что я напишу? «Приветик, я слыхала, тебе нравятся женщины и твой отец теперь тебя ненавидит, надеюсь, ты в порядке?» Она достает из шкафа чашку и бухает ее на столешницу с бездумной резкостью. Я смотрю на нее. Внутри черепа тучей набухает мигрень. Я совсем не это имела в виду. Засада какая-то. Тянусь к дверной ручке, и тут Вероника выдыхает, как паровоз, и улыбается, отчего на одной щеке появляется ямочка. – Нет-нет, ты совершенно права. Боже, я просто так стрессую – работа, то-се. Я напишу ей, типа все как обычно. Типа спрошу, как она. Так хорошо, да? Не странно? – Нет, да, идеально, – отвечаю я. Вероника отталкивается попой от столешницы и подходит ко мне, раскинув руки. – Спасибо за помощь, Ли. Я так рада, что ты здесь поселилась. Нам будет весело! Она обнимает меня, а я стою в пальто и не понимаю, что делать. В первую секунду приятно, потом становится слишком, начинает душить. – Ладно, пока, – говорю я, вырываясь, распахиваю дверь и несусь вниз по лестнице, в ночь, и воздух охлаждает мое лицо, как влажное полотенце. Дни пролетают в мареве контента. Мне нравится открывать новое, словно мир полон пасхальных яиц, стоит только приглядеться. Крошечные всполохи восторга пронизывают меня, когда я что-то узнаю. Например, как одна женщина называет партнершу по игре «Цуг» или «Цугги», потому что у нее такая напористая манера, что вынуждает противников обороняться, а если копнуть глубже, «Цуг» – это производное от «цугцванг», немецкого слова, означающего именно это, вынужденное движение или перемещение. В этом есть что-то прекрасное – тайное прозвище, образованное от такого уникального слова. Такого особенного. Как будто у этих геймеров свой собственный язык, созданный из языка. Все упирается в язык и общение. Прозвища могут быть милыми или раздражать, в зависимости от того, как возникли, что означают и кто их использует. Такие тонкости могут понадобиться Вики, чтобы люди с ней чувствовали себя комфортно, чувствовали, что их видят и поддерживают, когда она дружит с ними. Я загружена, но иногда, рано утром после пробуждения, мои мысли блуждают. Я смотрю на стену, на трещинку возле окна и думаю о том, чего хотела. Чего все еще хочу. В лаборатории я делала проект о том, как мозг воспринимает информацию. Как люди ведут себя в зависимости от ситуации, от окружения. Как внешние стимулы влияют на колебания чувств из «Эмоционального перечня». Как люди взаимодействуют с технологиями и наоборот. Меня это все завораживало. До сих пор завораживает. Удивительно, сколько всего мы еще не знаем о мире. И могли бы узнать. Я всегда представляла, что мои исследования – как фонарик, узкий луч света посреди невежества. И что, может, они способны помочь людям. Лежу в пустой спальне со скрипучими полами, и разочарование из-за Распределения все еще теснит в груди. Не знаю, смогу ли когда-нибудь восстановиться, вернуться на свой путь, к своим целям. Будет ли когда-нибудь моя работа что-нибудь значить. Недолго жалею себя, потом вспоминаю Машин совет: принимай вызовы, берись за работу. Выскакиваю из кровати, готовлю первый за день кофе и погружаюсь в работу, полная решимости сделать все возможное и невозможное, чтобы завершить это ужасное Распределение с лучшим результатом. * * * Знакомый логотип вращается, переливается, делает лунную походку, сальто, разлетается на куски и снова появляется в центре экрана. Вперед, войди в свою жизнь. Я не хотела заходить в «Дом». Боялась. Знаю, что, едва войдя в систему, увижу, куда распределили остальных и как у них все прекрасно, пока я торчу здесь, в глуши, пытаясь сделать невозможное. Но войти придется. В конце концов, именно тут происходит большая часть общения в мире. Я никогда не чувствовала себя в «Доме» полностью собой, но деваться некуда. «Дом» повсюду; так было всегда, сколько я помню. Хрустнув костяшками, жму на экран, чтобы залогиниться. Учетная запись не найдена. Пожалуйста, зарегистрируйтесь. Странное, сладкое облегчение. Я и забыла, что меня полностью архивировали. А можно же сделать новый аккаунт – для исследований. И это могу быть не я. Просто использую его, чтобы посмотреть, что делают другие, узнаю подробности и выйду. Создаю аккаунт, предоставляя как можно меньше информации. Пропускаю загрузку фото, появляется предупреждение: без четкого изображения у меня будет на 30 % меньше друзей. Соглашаюсь, вхожу, и на меня обрушивается водопад цветных картинок. Лица, слова, звуки, видео, статьи. На моем экране весь мир, и он поглощает меня целиком. «Дом» предлагает нового друга: Аманду Турнель. Я мешкаю, рассматривая ярко-синие дверные проемы (медовый месяц в Греции) и видео с ее тридцатилетия, где кто-то уронил на пол домашний клубничный торт. тааак красиво люблю тебя миленько душой с вами Ребята, я в шоке Прическа…! В обычной ситуации я бы даже не стала тратить время на такое, но что, если этот случайный «друг» мне поможет? Раз уж я создала профайл ради Вики, чтобы изучать человеческое общение, надо быть открытой для всех, правильно? Я жму «принять». «Дом» предлагает еще полсотни друзей. Человек с одной и той же зажатой улыбкой на всех фото. Человек в темных очках в кафе. Человек, снятый сверху, лежащий на траве такой зеленой, что больно глазам. Некоторые публикуют бесконечные ролики с шампанским: крупным планом бутылки, извергающие струю, крупным планом застывшие в воздухе пузыри. * * * В пятницу на кухне я наливаю воду в стакан, и в телефоне всплывает уведомление о письме от Криса. Ставлю стакан в раковину и открываю почту, надеясь, что это апдейт по первой категории. Поздравляем с завершением первого задания! Вся наша команда собрала 64 % ожидаемых данных, которые, по расчетам, понадобятся Вики для изучения более сложной человеческой коммуникации. Неплохо для первого коллективного раунда. Неплохо? Даже если цели были завышены, шестьдесят четыре процента – объективно низкий уровень. – Это что за звук? – В коридоре слышится топот, и на кухне появляется Вероника. Стакан в раковине дрожит и плюется, словно тонет под краном. – Вот черт. – Выключаю воду. Стакан в последний раз булькает и затихает. – Хотела убить бедняжку? – Читала кое-что. – Да я шучу. Я даже не знала, что они такое могут. Наверное, запрограммированы, чтобы люди воду зря не тратили. – Ага, – отвечаю я и думаю, что в Миннеаполисе вода просто выключается, а стаканы не устраивают драм. Но я пока не распарсила письмо Криса. – Я иду ужинать с друзьями, хочешь тоже? – спрашивает Вероника, копаясь в сумочке. – Ты вроде вчера ужинала? – говорю я. Вероника трясется от смеха, издавая пронзительный вой гиены. Не понимаю, что смешного. – Да, но людям надо есть каждый день, Ли, – говорит она, торопливо накладывая помаду. Пятна вокруг губ исчезают, появляется ровная подводка цвета спелой клубники. – Мы же не роботы. Она права, нам нужна еда. Но есть же специальные полнорационные напитки или витамины, после которых по крайней мере пять часов есть не хочется. К тому же любую еду доставляют почти мгновенно. – Значит, да? – спрашивает Вероника. – Будет весело. Ты всем понравишься. – Не могу. Надо работать. – Ладно, тогда в другой раз. На ее телефоне видеовызов. Вероника отвечает, болтает с кем-то, машет мне рукой и захлопывает дверь. Интересно, куда она идет и с кем? Тут я вспоминаю, что размышления о других не позволяют реализоваться в полную силу. Я выяснила это в самом начале в Программе. Некоторые студенты проводили свободное время вместе, но преподаватели не одобряли того, что отвлекало от расписания, составленного для высокой производительности. Возвращаюсь к письму, перечитываю еще раз. Крис объясняет, что Вики использует наши находки и будет дальше на них учиться. Ни для какой категории никогда не получится собрать достаточно данных, пишет он, но надо двигаться вперед, чтобы уложиться в график. В конце ссылка на раздел программы данных под названием «Мастер». Жму на нее, и экран затопляет радужная стена текста, ссылок, видео и голосовых заметок. Мои фиолетовые данные смешиваются с неоново-розовыми, небесно-синими, кислотно-оранжевыми, вишнево-красными и лаймово-зелеными. Похоже, тут собраны все данные консультантов в области человечности. Бегло просматриваю всё, сравнивая, как они бьются с моими. Судя по всему, моя работа самая тщательная, и это не удивительно, но кое-что привлекает мое внимание в розовых разделах. Этот консультант, кто бы он ни был, изучал, как бренды используют потребительские предпочтения. Загрузил сотни интервью с экспертами по речевой терапии, посмотрел, как люди общаются друг с другом в офисе и на свиданиях, и прикрепил расшифровки разговоров подростков о картошке фри, геометрии и самых противных чертах лица. Судя по всему, этот кто-то собирает информацию по базам данных и онлайн-порталам, но не только. Еще он извлекает опыт из физического мира. Разминаю пальцы, пространство между суставами увеличивается, происходит разрыв газовых пузырьков, костяшки щелкают. Откуда розовый взял такую стратегию? Это вообще стратегия или какое-то недоразумение? Все человеческие переживания документируются онлайн – так эффективнее собирать точные данные, особенно если знаешь, как правильно. А для детальных исследований существуют комнаты наблюдения. Но такие исследования требуют времени. Они чрезвычайно полезны для некоторых проектов, но здесь вряд ли понадобятся, потому что ИИ требуется огромный объем данных. Надеюсь, Джанет, Тору или Крис поправят этого розового. И поскорее бы, потому что мы явно не справляемся. Никогда у меня не было такого низкого результата – 64 процента. Крис еще не выдал нам следующую категорию, поэтому я закрываю экран и ложусь на кровать прямо в одежде. Мышцы тяжелые, но сна нет как нет. Под закрытыми веками скачут данные: оранжевые и розовые, фиолетовые и красные, зеленые и синие. Тысячи бит информации преобразуются для Вики. Тысячи переживаний нарезаются, крошатся и уменьшаются до нулей и единиц, нули и единицы, ноль, ноль, один, один. Глава 5 За три недели мы обработали категории «Верования», «Эмоции», «Деньги», «Детство». Соберись, говорю я себе, добавляя данные о том, как деньги влияют на язык. Люди больше не отвечают «Хорошо» на вопрос «Как дела?», а чаще говорят «Дел полно» или «Устал», и это связано с идеей о том, что время имеет свою цену. Соберись. Данные об информационной грамотности. При виде чисел проникаешься доверием. Соберись. Данные о том, как меняется печаль. Добавляю сколько могу и, раз уж мне известно, что так можно, жму на «Мастер». Приятно видеть собранные в одном месте данные. Как они упорядочены, обширны и подчинены цели; информация превращается в своего рода искусство. Для меня, по крайней мере. Этим утром я жму на кнопку кофе-машины и устраиваюсь за столом, дожидаясь следующей категории. Открываю «Мастер» и не могу не отметить, что неоново-розовый продолжает бездельничать и добавляет меньше остальных, потому что все еще собирает данные из физического мира. Не пора ли Крису вмешаться? Меня тревожит, что Крис никак не реагирует, особенно если учесть, что у нас такие низкие показатели – в среднем около 71 % эффективности. Отхлебываю кофе – приятно, как глоток солнца, – и думаю: а может, и хорошо, что у нас низкие показатели, что мы отстаем в сборе данных. Так у меня появится шанс показать себя. Восполнить нехватку. Представляю себя в будущем: маленькая фигурка за работой допоздна, руки-ноги исхудали от стресса, взгляд сосредоточенно остекленевший. Вот она я: физическое торжество целеустремленности. Достигаю пределов, о которых большинство даже не помышляет. Вот меня забирает из Нью-Йорка в Миннеаполис сияющий транспортер: одежда на мне болтается, может, даже лицо грязное. Мешки под глазами – свидетельства самоотдачи. Новостные каналы умоляют об интервью: расскажите, как вы это сделали? Как вытянули такой сложный проект? Как создали друга для всех, используя такие ограниченные ресурсы? Как?… Блям. Грезы рассеиваются. На экране всплывает сообщение от Криса. Десять ноль-ноль. Ну, он хотя бы предсказуем. Хочу обсудить с ним, как нам улучшить работу, данные других консультантов, но пока не знаю, как к нему обратиться, а между тем он уже разглагольствует о том, как яичница отражает индивидуальность типа Б. Не успеваю я ответить, он желает мне удачи и кидает ссылку на программу данных. Открываю ее и вижу новую категорию – «Еда», и снова ныряю в портал, горя желанием улучшить показатели нашей эффективности. В Сети я нахожу тысячи фотографий едящих людей. Они кусают, жуют, хлюпают. Улыбаются и держат в руках миску со спагетти – словно позируют с другом. В «Доме» женщина подцепила суши палочками, подпись «Королева суши». В комментах люди сходят с ума. ОМГ, ты правда как будто королева суши! Так на тебя похоже! Обожаю такое, обожаю тебя. Ты – то, что ты ешь, отвечает она с подмигивающим эмодзи. Не знаю, как можно описывать себя посредством суши и подходят ли такие данные для Вики. На первый взгляд иррелевантно: как можно быть королевой блюда азиатской кухни? Но может, так она раскрывается с какой-то важной стороны? Если она провозгласила себя повелительницей суши, может, она жаждет власти? А может, круто связывать свою идентичность с шариком риса и ломтиком сырой рыбы? Помещаю пост и комменты в программу данных. Добавляю исследование по нутрициологии, проведенное в начальной школе, с детьми из разных районов, и групповой чат, где участники коллективно пришли к выводу, что шоколадный сироп – вот это жизнь. Я брожу среди кибертако. Плаваю в пиксельном имбирно-чесночном супе. Так углубилась в контент про еду, что снова забыла пообедать. Только когда Вероника вечером приходит домой и раскидывает везде свои вещи, мой желудок вежливо булькает, как будто напоминая о себе. Наконец-то я двигаюсь в хорошем темпе. Я либо надеваю нормальную одежду и еду на метро в офис, либо прямо в пижаме шаркаю на кухню, чтобы сделать кофе. Не важно, где я, исследования – моя стихия. Иногда это происходит в офисе. Я вся в работе, но Джанет и Тору влетают вихрем, задают вопросы, раздают указания и созывают внезапные летучки. На летучках показывают презентации о ви́дении компании, Джанет все говорит и никогда не переходит к сути. Странно. Не хватает структуры – в Программе мы знали, чего от нас ждут в каждый конкретный час, и не было места импровизациям на лету, – но не только в этом дело: я как будто все жду, когда в центре спирали ее долгих речей что-то проявится, но нет. Сегодня после такого вот долгого собрания я иду в кухню за добавкой кофе и в изумлении вижу, что Финансист и Пронзительная Хохотушка держатся за руки. Они тут же расцепляются и принимаются шарить в шкафчиках. Я молча подливаю себе кофе, ухожу за свой стол, и моя кружка заливается дымчато-красным. * * * Розовые данные в «Мастере» начинают меня нервировать. Я захожу порадоваться, как много данных я собрала, но в глаза упорно лезет настырный розовый. Его данные неожиданно подробны, и сегодня, пока я их скроллю, в голове всплывает досадливая мысль: «А вдруг это хорошо?» Маша говорил, что обучение – это бесконечное дерзание. Сам он приверженец порядка и систематизации, но все равно настаивал, что нужно уметь адаптироваться. Нельзя зацикливаться на процессе – надо уметь взглянуть на него со стороны. Встаю и меряю шагами нашу кухню-гостиную, обмозговывая это все. Кажется, я наконец-то понимаю, что имел в виду Маша. Даже если мой метод собирать данные хорош, все же стоит разобраться, как работает новая, незнакомая мне тактика. Или доказать, что она не работает. Снова кошусь на «Мастер», хватаю пальто и выбегаю на улицу. Холодный ветер мгновенно пробирает до дрожи, а я не подумала, куда идти, что делать и даже как собрать опытные данные из реального мира. Стою на тротуаре, парализованная, а паника выбивает стаккато в жилах. Розовый консультант учился этому или просто придумывает на ходу? Есть ли у него план? Откуда он знает, куда идти? Все хорошо, говорю я себе. Можно взять новый сценарий и применить к нему мои навыки, а значит, у меня есть пространство для развития. Кроме того, я провела сотни часов в комнате наблюдения. Здесь будет то же самое, только в реальной жизни. Неконтролируемая среда, но я все равно смогу использовать свои навыки. Можно прийти, понаблюдать, сделать заметки, уйти. Нужно только найти людей. «Карты» ведут меня на улицу в нескольких кварталах от дома; там несутся машины, обдавая меня воздухом, и мигают при свете дня флюоресцентные короба витрин. Улица похожа на те, что дома. Такие же чистые фасады, большие магазины, в высоких стеклянных витринах вращается одежда. Мужчина в черном шарфе тянется к дисплею, на котором танцуют сальсу два манекена. Он прижимает палец к стеклу и выбирает одну вещь, вторую, третью. Что-то в его глубоко посаженных булавочных глазках или в том, как агрессивно он давит пальцем на экран, настораживает. Но я собираю данные для категории «Еда», поэтому иду дальше. Лучше найти тех, кто ест. Ресторанов тут полно, однако везде, куда я заглядываю, дроны пакуют биоразлагаемые коробки и запускают в воздух, тихонько гудя. Спустя почти вечность натыкаюсь на дайнер [4] в переулке и удивляюсь. Внутри все такое ржавое и тусклое, что я едва не прохожу мимо. Такие еще остались? Я про них только читала. Нарезаю круги, заглядываю в окно и вижу в основном свое отражение, которое пялится на меня, робкое и встревоженное. Я и забыла, что под пальто у меня пижама. На четвертом круге вхожу. С потолка веет теплым воздухом, я ищу экран для заказов, но вижу только расшатанные столики и сидящих людей. Откуда они взялись? Маленькая табличка на стене сообщает, что заведение работает уже более ста семидесяти пяти лет. – Входи, входи. – Я подскакиваю от неожиданности, когда ко мне приближается пышнотелая женщина. Озираюсь, но вроде бы она обращается ко мне. У нее характерный акцент, и я роюсь в памяти. Восточная Европа? Может, русский. – Только глянь-ка, кожа да кости. Прямо по адресу. Озадаченно смотрю на женщину: почему она обсуждает мое телосложение? И раз уж на то пошло, почему в таких выражениях? – Идем, – говорит она. Иду за ней к кабинке у окна. Там истертые бордовые подушки. – Садись, – командует она. Не знаю, что еще сделать, и сажусь. – Ты одна? – спрашивает она. – Да. Одна. В смысле, я. Только я. Пытаюсь вдохнуть. Не ожидала, что мне придется с кем-то разговаривать; я планировала только наблюдать. – Без проблем, деточка, – говорит она и уходит, оставляя мне большую прямоугольную пластиковую штуку, которая раскладывается вверх и вбок. Деточка? Зачем называть деточкой человека двадцати семи лет? Смотрю на складную пластиковую штуку, которую она сунула мне в руки, и до меня медленно доходит, что это список блюд, и они, кажется, разделены по категориям. Зачем она мне это дала? Если я положу это на стол, будет очень невежливо? Я смотрю по сторонам, и тут до меня доходит: это же настоящее олдскульное меню. Я только в онлайне на фотографиях видела такие артефакты. Восхитительно. И примитивно – еда рассортирована по категориям на ламинированном листе. Кладу его на стол, и женщина снова подходит: – Что будешь? Наверное, стоит заказать что-нибудь, раз уж она обратила внимание на мои кости, но я не знаю что. Хорошо бы она предложила что-нибудь, что мне понравится, вот как «Еда» в телефоне. – Яичницу? – подсказывает она. – Нет, спасибо. – Вафлю? – Нет, спасибо. – Тост с арахисовым маслом? Да сколько можно. Я соглашаюсь. – Да, – говорю я, но она не двигается. Я начинаю сомневаться в своем выборе. Может, стоило прочитать все варианты. Я вспоминаю ресерч для Вики и что шоколадный сироп – вот это жизнь. – И можно еще шоколадный сироп? Она озабоченно кивает и уходит. Никто никогда прежде не осуждал мои заказы. Это же вроде как интимное – знать, что ест другой человек. Оглядываю комнату и замечаю компанию женщин лет семидесяти – они сгрудились вокруг одного телефона и неудержимо хихикают. За другим столиком двое подростков спорят, кто съест последний оладушек. Наконец, спустя целых шесть минут женщина возвращается с тарелкой, где лежит ломоть поджаренного хлеба, шарик арахисового масла и керамическая мисочка с блестящим шоколадным сиропом. При виде всего этого у меня текут слюнки. Размазываю все по горячему хлебу и поднимаю глаза к потолку, ослепленная первым кусочком. Когда вкусы сталкиваются друг с другом, я понимаю, пусть всего на мгновение, почему еда может быть характеристикой идентичности и откуда взялись многие тысячи записей о том, кто что мечтает съесть. Когда я приканчиваю первый ломоть, женщина приносит еще один, и еще. Из динамика в углу доносится приятный джаз. Легонько царапают по тарелкам ножи, скрипят по полу ножки стульев, когда кто-то отодвигается от стола. Пахнет омлетом. Соль, масло, нота сладкого сиропа. Звенят чашки, что-то шипит, а русская женщина кружит по залу, разносит еду и всех называет «деточка». Только выйдя из дайнера, я понимаю, насколько объелась. В жизни не знала, что арахисовое масло может быть таким нежным, а ведь я пробовала его раньше, да? Никогда не думала, что шоколадный сироп блестит под лампой. Или что слушать музыку во время еды так приятно. Чувства обострились от запаха, шума, от людей! Так много людей в одном месте. В животе тяжесть, но шаги мои легки. Последние лучи солнца медленно тают, целуя тротуар. Не думала, что так поздно. Взбегаю на крыльцо, закрываю за собой дверь квартиры, все еще в эйфории. И тут мой экран мигает с колченогого кухонного стола. И я как будто тону. Проверяю программу данных на телефоне и понимаю, что сегодня ничего не загрузила, вообще ничегошеньки. Мне становится жарко. Меня распирает. Озираюсь – квартира завалена хламом, невыносимо допотопные предметы не сочетаются между собой. Сегодня я так отвлеклась, что не вынесла из дайнера никаких данных. В ванной я брызгаю водой в лицо и, подняв взгляд, фокусируюсь на подбородке, где собираются капли, лишь бы не смотреть себе в глаза. А потом скорее сажусь за экран, загораживаюсь им со всех сторон и возвращаюсь на портал, чтобы наверстать упущенное. Глава 6 Тору в худи и штанах цвета хаки вылетает из лифта. Он шагает по лабиринту офиса и похож на целеустремленного ребенка. За ним грациозно следует Джанет в темно-синих джинсах и белоснежной блузке. Они объявляют летучку, мы берем вещи и торопливо идем в стеклянный конференц-зал. В этот раз Джанет не читает нам обычную бессмысленную лекцию, а молча смотрит с вымученной улыбкой, от которой у меня волоски на шее встают дыбом. – Входите, входите, – говорит она, пока Тору возится со своим экраном. – Сегодня мы с Тору собрали вас всех, потому что решили, что пора вам чуть больше узнать о нашем проекте. Понять, зачем мы здесь. Тору находит нужное и транслирует на стену. Шторы опускаются, гаснет свет, в комнате мгновенно темнеет, остается только проекция: графики и диаграммы, пульсирующие синим. Приподнимаюсь на стуле, чтобы получше рассмотреть. Я видела сотни отчетов, но до сих пор ничего подобного. Джанет откашливается. – Что ж, увиденное может шокировать, но мы постараемся все объяснить, – раздается ее голос в темноте. – Кто-нибудь из вас слышал об одиночестве? Одиночестве? Я отчетливо помню слово – это был единственный раз, когда я почувствовала себя дурочкой, задав Маше вопрос. Однажды в архивном исследовании я наткнулась на строчку, где упоминался странный термин, о котором я никогда раньше не слышала, – «одиночество», и я решила спросить Машу. Его лицо на мгновение побледнело, потом он взял себя в руки, натянуто рассмеялся, забрал у меня экран и тут же удалил файл. – Осторожнее с тем, что впускаешь в свой разум, – сказал он, постукивая пальцем по виску. – В мире много ерунды, много данных, которым нельзя доверять. Никогда больше не упоминай этот термин. Его не существует. Маша сказал это тихо, но так, что я почувствовала себя глупой. Помню, как возвращалась в лабораторию ошарашенная, пристыженная. Меня никогда так не одергивали. – Одиночество, – говорит Джанет, возвращая меня обратно в конференц-зал (и само слово меня нервирует), – это эмоция, состояние бытия, если точнее, полностью исключенное из «Эмоционального перечня» несколько десятилетий назад. От одиночества много раз пытались найти лечение, а потом научное и медицинское сообщества пришли к выводу, что единственный способ решить проблему – полностью искоренить явление. Какое-то время стратегия вроде бы работала, но этот доклад свидетельствует об обратном: даже не зная об одиночестве, даже не зная такого слова, люди все равно его чувствуют. Я дергаю заусенец. Выходит, поэтому Маша был так строг? Поэтому не хотел, чтобы я знала? Несколько минут мы сидим в тишине и изучаем странный доклад. Он весь в голубых точках. Картинка движется, увеличивая разные части мира, а точки все появляются, веснушками усеивая стену. – Одиночество… Видите ли, объяснить это сложно, потому что оно проявляется у всех по-разному. Но в сущности, это когда человек почти не чувствует связи с миром, с другими людьми, – говорит Джанет, – да и вообще ни с чем. Мой мозг работает на предельных оборотах. Это какая-то проверка? Джанет и Тору проверяют, что мы знаем, насколько мы легковерны? Я молчу, губы как будто склеились. Маша велел никогда больше не произносить это слово. Я полностью стерла тот момент из памяти, вычеркнула его, и теперь вернулись разом и воспоминание, и слово, и Машино отвращение, его резкий тон, хотя обычно он такой терпеливый. Я сижу, прямая как палка. Стоило ли тогда расспросить Машу? Настоять, чтобы он объяснил? Почему он так резко среагировал? Если это по-настоящему, если одиночество правда существует или существовало когда-то, может, он был среди тех, кто выступал за его удаление? Продолжаю отрывать заусенец, дергаю туда-сюда. Прикусываю щеку. Не поднимаю взгляда. Не знаю, что думать, во что верить. Пытаюсь убедить себя, что Джанет все выдумала, но впервые за долгое время она вроде бы говорит свободно. Как будто ей наконец-то разрешили сказать то, что она давно хотела сказать. – Простите, Джанет, но мне трудно вас понять. Разве можно удалить эмоцию из «Перечня»? Финансист возле меня говорит натянуто-вежливо. Но в его глазах светится какое-то чувство. Страх, замаскированный под недоверие, замаскированное под разочарование. Я и забыла, что в комнате есть другие люди. Скорее всего, они никогда не слышали об одиночестве. – Да, и я не понимаю, – высоким голосом соглашается Пронзительная Хохотушка; в темноте ее не видно, только на кончике заостренного носа бликует свет от экрана. – Что это за доклад и почему мы его не видели раньше? Я впервые чувствую толику уважения к другим консультантам, которые, похоже, задаются теми же вопросами, что и я. – Хорошие вопросы, – терпеливо отвечает Джанет. – Видите ли, это был первый раз, когда из «Перечня» попытались удалить эмоцию. И, как я уже сказала, первые несколько десятилетий вроде бы все неплохо работало. Но недавно выяснилось, что все равно есть тысячи случаев. Люди не знают, что чувствуют, у них нет для одиночества названия, или они называют его другим словом, но все равно страдают. Никто не двигается. Не дышит. Кровь стучит в ушах, а на стене продолжают мелькать графики. И правда интересная теория. Если что-то не назвать, как можно его определить? Если не знать про эмоцию, можно ли ее почувствовать? – Понимаю, вам трудно разобраться, – говорит Джанет, – но когда несколько ученых поняли, что одиночество никуда не делось, они начали наблюдать, тайно. И сейчас мы смотрим на результат их работы – доклад об одиночестве. Когда случаев снова стало много, вмешалось Правительство. Они собрали маленькую группу изобретателей и предпринимателей, чтобы найти новое решение. Вот почему мы здесь. Это пока еще строго секретно, поэтому всё – данные об этой компании, о Тору, и обо мне, и о вас – пока скрыто. И хотя мы не знаем, какие еще команды участвуют и над чем они работают, мы уверены, что Вики – лучший вариант. Правительство? Оно вкладывается только в престижные, стоящие компании и проекты. Вглядываюсь в Джанет очень внимательно. Потом смотрю на Тору, который яростно набирает что-то в телефоне, расхаживая взад и вперед. Кто эти люди? И почему они понадобились Правительству? Если это правда такой высокоуровневый проект, обратились бы к Маше или другим преподавателям из Программы. Маша уже работал с Правительством. Как и многие другие преподаватели. Может, Джанет и Тору преподавали в такой же Программе? В голове сгущается туман, мешает думать. – В любом случае, раз уж мы вместе создаем Вики, мы подумали, что это справедливо – вы должны узнать больше. Нам нужно, чтобы вы поняли, насколько все серьезно. – Джанет прищуривается в полумраке. – Почему мы создаем этот ИИ и почему так важно, чтобы он стал как настоящий друг, способный находить контакт с людьми. Все это трудно осознать. Тысяча вопросов всплывают в голове, как пузырьки в газировке. Я дергаю заусенец так сильно, что он отрывается и вдоль ногтя кровит. Оглядываюсь вокруг: все ерзают на своих местах. Наконец тишину нарушает Кошачий Глаз, а потом вступает целый хор. Смущенные, сердитые, потрясенные голоса: – Почему мы не слышали об этом раньше? – То есть можно просто удалить… – Откуда эти данные? – …эмоцию? – Я даже никогда о ней не слышала. – Что такое… – …одиночество? – Это проверка? – Кто-нибудь может объяснить, что происходит? – Хватит! – раздается из глубины зала голос Тору. – Джанет, ты попросила Криса собрать для них материалы? Джанет кивает. – Мы понимаем, что все это слегка чересчур, – угрюмо говорит Тору. – Так что вот как мы поступим. Сегодня вы идете домой. А дома вас будут ждать материалы об одиночестве, у вас в почте. Прочитайте исследование, ознакомьтесь с этой эмоциональной концепцией, а затем мы ответим на любые ваши вопросы. Тишина. Похоже на какой-то нелепый сон, и я не знаю, что думать, куда смотреть. – Мы хотим, чтобы вы были полностью сосредоточены на успехе Вики, – говорит Тору, прожигая нас взглядом. – Нужно повысить эффективность сбора данных. И двигаться гораздо быстрее. Если вы прочитаете и решите, что больше не согласны с нашей миссией, можете покинуть компанию. Мы вас отпустим. Доклад об одиночестве завис на стене. В воздухе сгустилось напряжение. Очевидно, вокруг этого Джанет и ходила кругами: вот зачем нужен проект, вот причина его существования. Тору говорит, что летучка окончена, и выскакивает из комнаты, но больше никто не двигается, все застыли, шокированные. Смотрю через стол на Кошачий Глаз, она смотрит на меня, и ее зеленые радужки мерцают в свете доклада. – Странно, да? – Джанет протягивает руку и касается стены, где доклад переключился на новую локацию; голубые точки снова падают дождем, обозначая случаи в этой области. – Можно прожить годы, даже десятилетия, ни в чем не сомневаясь. И всего за тридцать секунд представление о мире рассыпается на куски. Джанет смотрит как будто мимо нас, в другую жизнь, но через мгновение моргает, жмет на экран, и доклад исчезает. Включается свет, поднимаются жалюзи, в окна врывается день, ослепляя нас. – Как и обещал Тору, секретные материалы об одиночестве будут ждать вас в почте. И конечно, мы ответим на любые вопросы после того, как вы все обдумаете. – Джанет медленно собирает вещи. – Мы знаем, что это трудно, но мы верим в вас. Фраза повисает в воздухе. Консультанты разбегаются. Я иду домой, кровь все еще стучит в ушах, пульсирует в ладонях. Хочется посмеяться над всем этим. Мозг работает на пределе, но, когда я поднимаюсь на крыльцо нашего дома, в голове что-то щелкает: я вспоминаю слова Тору. Они раздуваются в моем сознании в такт шагам: «Мы вас отпустим». Вот оно. Выход. Путь назад в Миннеаполис. Мое Распределение будет считаться завершенным, и с помощью Маши я смогу подать заявку в Большую пятерку. Они точно примут меня, узнав о достижениях в Программе и о моей стойкой работе тут. Вот и все. Все, что нужно сделать, – сказать Тору и Джанет, что я больше не верю в этот проект. Просто сказать это и стать свободной. Правда же? Распахиваю дверь квартиры, бросаю сумку. Несложное решение. Просто позвонить Тору и Джанет прямо сейчас. В Большой пятерке мои исследования повлияют на продукты, которыми пользуются миллионы людей. Я буду сотрудничать с такими людьми, как Маша, и они оценят мою работу, поймут меня. И кроме того, все в Программе ждут, что я буду там. Меня готовили к этому. И именно поэтому меня выбрали стипендиатом, вручили награду на выпускном. Нельзя всех подвести. Нужно вернуться на эту дорогу. Но я не беру телефон, а хожу взад-вперед по квартире. Правда в том, что я никогда не слышала, чтобы что-то удаляли из «Эмоционального перечня». Никогда не слышала ни о чем подобном. Секретный недуг? Одиночество? Не могу такое вообразить, не могу уложить в голове. Это опасно? Вот почему Маша так резко меня осадил? Инстинкты подсказывают узнать больше. Я никогда не сталкивалась с концепцией, которую не хотела бы понять. Никогда не встречала нечто новое, что не хотела бы покорить. Когда я что-то знаю, я чувствую, что держу все под контролем, и такого я не ощущаю больше нигде. Если я уйду, не разобравшись, что такое одиночество, существует ли оно вообще, эти вопросы останутся со мной навсегда, так? На кухне я открываю ящики с завалами столовых приборов, сортирую их и думаю. Если термин удалили из публичных источников, единственная доступная информация находится в файлах, которые прислал Крис. Там может быть полно лжи. А вдруг они все выдумывают? И если я прочитаю эти файлы, то поверю во что-то несуществующее? Что, если Маша меня защищал? Когда все вилки лежат в своем отсеке, перехожу к ложкам, потом к ножам. Джанет сегодня казалась не в себе, ее как будто потрясло наше потрясение. А что, если она наконец-то сказала правду о проекте? Если Правительство действительно участвует и это конфиденциальная, срочная задача? Тогда понятно, почему меня сюда назначили. И серьезной ошибкой было бы бросить проект, за которым стоит Правительство; тут даже Маша согласился бы. Но именно это труднее всего понять. Почему Маша или кто-то из сотрудников Программы не знает о докладе, который нам сегодня показали? Если доклад настоящий, если задание поступило от Правительства, Маша бы знал. Он эксперт. Правительство постоянно полагается на его советы в других проектах. А если бы он знал, то сказал бы мне или связался со мной до Распределения. По крайней мере, подал бы знак, что все нормально, все правильно. Заканчиваю наводить порядок и смотрю на результат: разномастные столовые приборы аккуратно лежат в своих отсеках. Мысли роятся, но я верю, что порядок существует. Ничто из случившегося сегодня, ничто из случившегося в этом году не вяжется ни с какой логикой. Смотрю на рассортированные вилки и ложки и думаю, как здорово, когда все на своих местах. Закрываю ящик, иду к себе в комнату и вытаскиваю из-под кровати чемодан. Глупо поддаваться хаосу. Верить в драматическую историю о том, что будто бы из общества удалили эмоцию. Глупо упускать шанс вернуться на правильный путь. Глупо сомневаться в Маше. Надо верить тому, кем я была прежде. Верить, что мои мечты – все еще мои мечты, а моя воображаемая жизнь в Большой пятерке – все еще то, чего я хочу. Жизнь, где есть сила, репутация, цель. Блям. крис [13:31] привет, ли чокак много надо переварить ли [13:33] привет Набираю объяснение, удаляю. Пишу вопрос, удаляю. Сказать ли Крису, что я собираюсь уйти? Хочется спросить его обо всем, что было сегодня. Об одиночестве. А вдруг все реально? Хочется спросить про доклад, про участие Правительства. Пишу и стираю. Пишу и стираю. Бросаю вещи в чемодан, даже не пытаясь складывать. Нужно выбраться отсюда. Пока все не запуталось слишком сильно. Лучше уйти сейчас, пока еще можно. крис [13:39] посмотрела файлы, которые я отправил? крис [13:40] прочти первые несколько думаю, это поможет крис [13:41] и потом маякни мне я тут перетрем «Осторожнее с тем, что впускаешь в свой разум», – говорил Маша. Нахожу письмо Криса с данными об одиночестве и удаляю. Следующий рейс вылетает сегодня вечером. Приземлюсь и поеду прямиком в лабораторию. Достаю телефон из кармана и ищу его имя. Рядом красный флажок – предупреждение: я не имею права контактировать ни с кем из прошлой жизни. Все равно пишу ему, не успевая подумать, что делаю, к чему это может привести. Подумать о бездне вопросов, разверзшейся внутри. Маша, мое Распределение не удалось. Ужасная ошибка. Вы наверняка видели. Я нашла выход. Я возвращаюсь. Увидимся завтра. А потом выхожу на короткую пробежку, чтобы боль тела заглушила смятение ума. Глава 7 Джанет входит в комнату, полную звуков, и тихонько закрывает за собой дверь. Кругом разработчики, инженеры и аналитики: сидят и лежат на животе на полу, развалились в офисных креслах. На стену проецируется разноцветный массив данных. Оранжевые, розовые, фиолетовые, синие, зеленые, красные. Она сразу же их узнает: пакеты данных от консультантов в области человечности обрабатываются и превращаются в код. Неудивительно, что Тору не отвечает на звонки, думает Джанет, снимая пальто и бросая его на стул. Неудивительно, что он приходит на встречи с мешками под глазами. В энергии этой комнаты легко потеряться. Забыть про время. Когда он в последний раз спал? Несколько недель назад они перевезли сюда техотдел, чтобы все некоторое время поработали в Нью-Йорке. Это была идея Тору. Предлагая этот шаг, он ссылался на древние теории о прямой передаче знаний, о повышении эффективности, когда люди находятся рядом друг с другом физически. Теории, с которыми именно Джанет познакомила его два проекта назад. Она согласилась и сразу же принялась за работу: искала жилье, заполняла бесконечные формы, документировала каждый шаг для Правительства. Они с Тору всегда были хорошей командой. Тору ведет продукт и разработку. Джанет управляет процессами и персоналом. Но решения они всегда принимают вместе. Теперь, когда Джанет наконец удалось оторваться от работы и все увидеть своими глазами, она осматривает комнату – и она довольна. Вон Тору, переключается между цветными таблицами, задает вопросы группе и делает заметки. Что-то в его движениях, нервных и беспокойных, живых в этом хаосе, напоминает Джанет об их первой встрече. Худшая неделя в ее жизни. Тот период она почти целиком вычеркнула из памяти. Ее только что выставили из Программы, и шок и стыд (хотя стыдиться нужно было вовсе не ей) всплывают в голове по сей день. Джанет помнит, как пришла на конференцию, где изначально должна была выступать, полная решимости найти преподавательницу и доказать свою правоту. Сделать все возможное, чтобы обелить свое имя и вернуться в Программу. В выставочном центре стенды тянулись докуда хватало взгляда. Джанет бродила там в поисках преподавательницы и забрела в центр лабиринта, где студент соединял провода так, что вылетали искры. Сначала синяя. Потом красная. Потом зеленая. Джанет смотрела, завороженная. Такие простые, такие красивые в гнетущем свете выставочного центра. – Чего смотришь? – спросил мальчик, не поднимая взгляда. Вырвал еще один провод из какого-то большого устройства и с его помощью создал оранжевую искру. – Я? – спросила Джанет. – Да, ты. – Зачем тогда ставить стенд, если не хочешь, чтобы на тебя смотрели? – огрызнулась Джанет. Нужно было идти дальше. Искать преподавательницу. Все равно непонятно, зачем нужен этот стенд, громит его мальчик или строит. – Я об этом не просил. Просто Программы любят хвастаться лучшими учениками. Джанет фыркнула. Нашелся умник. Занятный тип: кожа такая бледная, что на руках проступают вены. Темные волосы оттеняют черноту глаз. Она слегка попятилась. – Выглядишь ужасно, – сказал мальчик, выбивая очередную искру. – Грубо, – сказала Джанет. – Верно. Но, по крайней мере, теперь ты знаешь, что я не вру. Джанет потерла глаза; головная боль разрасталась. Накануне она не спала, потому что не хотела идти домой, и теперь была в той же одежде, в которой ее вышвырнули. Наверняка выглядела ужасно, и после всего пережитого приятно было услышать от кого-то правду. – Есть хочешь? – спросил мальчик, распутывая другой провод, красный и гораздо длиннее прочих. Джанет кивнула. Она умирала с голоду. Даже не помнила, когда в последний раз ела. – Тогда встретимся снаружи через пять минут, – сказал мальчик; волосы у него топорщились во все стороны. – Что? И тогда он мельком глянул на нее, как бы говоря: «Смотри», – а потом прикоснулся красным проводом к другому, поменьше, и создал гигантскую искру. От нее занялось пламя. Джанет глазам не поверила: мальчик поджег свой стенд. Он встал на стул и повел речь об электрических токах, плазменных каналах, электронах. Энергии. Как она может изменить атмосферу в комнате. Вокруг собралась небольшая толпа, и он заговорил быстрее, громче, показывал на растущее пламя и рассказывал о передаче тепла. О силе, скрытой внутри машин, внутри технологии. Если не интересоваться тем, как все устроено, говорил он, если не тратить время на понимание систем, они могут вас предать. Публика не знала, что и думать о нем. И до сих пор не знает. Но в тот день Джанет увидела, как все тянутся к нему. Заинтригованные. Очарованные – пока не поняли, что огонь не входил в план показа. Пока не поняли, что Тору его не контролирует. – Ведь что такое контроль, почему мы так его жаждем? Что именно мы хотим контролировать? – вещал Тору, стоя на стуле. Когда охранники стащили его вниз, он подмигнул Джанет, и она улыбнулась – впервые за несколько дней. Она еще никогда не встречала человека, который устроил бы шоу и добровольно погубил собственный проект ради бургера и разговора. Погубил бы так умно и так красиво. И пусть Тору уже под пятьдесят, Джанет видела, сколько радости он все еще получает от хаоса, работая в этой комнате. – Наслаждаешься видом? – кричит Тору. Он ее наконец-то заметил. Она идет к нему. Раз он шутит, значит все идет как надо. – Как дела? – Хорошо. У нас тут интересный паттерн, – говорит он, глядя на данные, и снова склоняется что-то записать. В его заметках дикое количество вопросительных знаков. – С данными что-то… – подключается к разговору одна из инженеров. – …странное, – договаривает другой. Челси и Эрик. Разнояйцевые близнецы. Джанет помнит, как их нанимала. У Челси ярко-розовые волосы. Нервные, татуированные руки. Эрик сосет электронную сигарету, голос плывет, как воздух. – Нам нужно больше информации… – начинает Эрик. – …и больше времени, – заканчивает Челси. – Чтобы выяснить, является ли этот паттерн… – …глюком или трендом. – Глюком или трендом? – повторяет Джанет. – Именно! – подтверждает Тору, отвлекаясь от заметок. Эрик кивает и выпускает облачко тумана. Они с Челси снова надевают наушники, машут Джанет на прощание и поднимают вокруг себя экраны. Тору поворачивается к большому массиву данных на стене и принимается объяснять Джанет разные паттерны, один из них начал выделяться среди остальных. Она слушает и не может не думать о консультантах. Глядя на их данные, даже в виде кода, она чувствует, как внизу живота оседает чуждая тяжесть. Это Джанет придумала их нанять. Хотя Тед и Никита прекрасно справляются, скупая массивы данных и получая их от партнеров, Джанет всегда знала, что Вики потребуются и более изощренные изыскания. Ведь нет ничего более личного, более конкретного, чем быть кому-то другом. Джанет думает о людях, наполняющих это исследование данными. О тех, чьи лица сегодня утром исказились от потрясения. Голос в голове Джанет твердит, что она дура, не надо было так внезапно вываливать на них доклад. Конечно, переварить такое чудовищно сложно в любом случае. Но она могла бы лучше их подготовить. Она же знает людей, знает, как с ними обращаться. Есть миллион других способов, можно было… – Хватит, – говорит Тору. – Что? – удивленно спрашивает она. – Не думай об этом. – Тору листает заметки на экране. – Встреча прошла нормально. С ними все будет в порядке. – Я и не думаю. Что ты говорил про… – Думаешь. По глазам вижу. – Ты даже не смотришь на меня. Тору бросает работу и встает перед ней. Он на целую голову ниже. Вокруг рта морщинки, потому что он постоянно хмурится. Джанет помнит морозную ночь в Москве, когда он ее поцеловал, – они тогда оба напились после церемонии награждения. Прошли годы, но они никогда об этом не заговаривали. Ни разу. Мысль о том, что они могут стать парой, померкла, стала постыдной, смешной, стала ничем. Джанет смотрит на Тору сейчас и благодарна за то, что у них есть. Не страсть влюбленных, а нечто большее – глубокое понимание. Такое бывает у людей, которые давно вместе. – Все будет в порядке, – говорит Тору и поворачивается к экрану. – Кроме того, пусть лучше всё узнают сейчас, а не работают вслепую. Это не ловушка. Мы дали им возможность уйти, если они считают, что не справятся с этой ролью. «Но мы им не рассказываем всего», – думает Джанет. В памяти всплывает, как они меняли настройки Системы Распределения, устанавливали новые критерии. Но Джанет отгоняет эти мысли – пока не время. Не стоит об этом думать, они слишком заняты, уже слишком поздно менять то, что было изначально необходимо. – Вот этот паттерн, – говорит Тору, снова оборачиваясь к ней. – Хочу тебе показать. По-моему, тут что-то интересное. Джанет кивает и отгоняет лишние мысли. Наклоняется и смотрит на графики, но тут шум в комнате заглушается сигналом тревоги и к ним поворачиваются как минимум пятьдесят голов. Дзинь. Блям. Динь-дон. Дзинь! Блям! Экран эффектно вибрирует, угрожая свалиться со стола. Тору успевает его подхватить и смотрит, в чем дело. – Нарушенное соглашение, – говорит он. Но пока Тору перечисляет подробности – кто, как, с кем пытался связаться, – Джанет уже идет к двери мимо десятков лиц: ее инстинкты проснулись. У двери она подхватывает пальто и выходит решать проблему. Глава 8 Я со свинцовыми мышцами возвращаюсь в квартиру, а там Вероника на диване болтает с подругой. Вот только подруга сидит с прямой спиной, изящно скрестив ноги, и никакая это не подруга. – Ли! – взвизгивает Вероника, оглядываясь на меня. – Ты не рассказывала, что у тебя такая классная шефиня! – И поворачивается обратно к Джанет: – Ли такая скрытная, знаете? Ну, в хорошем смысле. Джанет тихонько смеется. Ее короткая каштановая стрижка не шелохнулась. Она раньше смеялась? Я думаю сбежать, но ноги не слушаются. – Она замечательная, – соглашается Джанет, по обыкновению спокойно и сдержанно. Что она здесь делает? Странно видеть ее не в офисе. Она такая строгая на этих облезлых подушках, на выцветшем зеленом диване. – Может, вина? – предлагает Вероника, заполняя паузу. – Вот мне вино всегда поднимает настроение. Никогда не подводит. Ну, иногда я от него становлюсь слишком чувствительная, вроде того, но по-моему, это и не плохо. Я теперь стараюсь принимать и взлеты, и падения. Говорят, нужно сохранять баланс, но мне больше заходят крайности, а вам? Она вскакивает с дивана и мчится на кухню: – Ты бегала? Так, у меня есть красное. Но можно заказать белое или игристое, если хотите. – Очень мило. – Джанет встает и разглаживает несуществующие складки на брюках. – Но боюсь, не смогу задержаться. Я просто была неподалеку и решила заскочить к Ли. Вероника сердито смотрит на нас из кухни. – Ладно, – говорит она, – но, может, как-нибудь соберемся? Я тоже приглашу друзей с работы. Устроим такую меганеформальную тусовку, да? – Отличная мысль, – говорит Джанет, растягивая в улыбке губы. Вероника, кажется, довольна. Джанет берет сумку с дивана. – Проводишь меня? – спрашивает она. Это не вполне вопрос, а я все еще не пришла в себя от шока, который испытала при виде ее в нашей квартире, поэтому послушно иду в коридор, вниз по лестнице и дальше на холод. – Вы не просто оказались неподалеку, – наконец выдавливаю я, констатируя очевидное. – Нет, не просто, – соглашается она, и ее честность раздражает. Мы идем в никуда, шагая в ногу. Левой, правой, левой, правой. Мои кроссовки, ее туфли тихонько щелкают по тротуару. Суставы плохо гнутся, но я не отстаю. Пусть Джанет заговорит, пусть объяснит, зачем она здесь; но мы просто идем, окутанные тихими звуками города. – Я ухожу, – вырывается у меня в нескольких кварталах от квартиры. – Знаю, – негромко говорит она, глядя на тротуар. – Да? – Нам приходит уведомление, когда кто-то нарушает соглашение. – Тон у нее почти извиняющийся. – Когда ты попыталась связаться со своим преподавателем, соглашение запустило сигнал тревоги. Я подумала, что ты, наверное, хочешь вернуться к прежней жизни. Да, я видела флажок рядом с именем Маши, но все равно отправила сообщение. Зачем? Могла бы подождать несколько часов, сесть на самолет и вернуться домой. Я обычно внимательнее отношусь к деталям. Веду себя умнее. Хотела ли я, чтобы кто-то узнал, что я ухожу? Нет, конечно нет. Просто ошибка. Просто выдался слишком длинный день. Длинные два месяца. И в каком смысле «к прежней жизни»? Там и есть моя настоящая жизнь, а не это вот. Прошло время, но ничего же не изменилось. Я могу вернуться, и все будет как было. Но, даже не додумав эту мысль, я знаю, что это неправда. В молчании мы проходим квартал. Потом еще один. Джанет кажется намного выше, намного старше, когда мы шагаем рядом. – Не будете убеждать меня остаться? – спрашиваю я, огорошенная. – Нет-нет. Это бесполезно. Сдаешься – дело твое. Я просто пришла попрощаться. Джанет тщательно подбирает слова, четко выговаривает. Чем медленнее она говорит, тем больше я раздражаюсь. – Я не сдаюсь. И никогда ничего не бросаю. Я не хотела быть здесь и все равно усердно работала. Она что, не видела мои данные? – Верно, – говорит она, и я слышу, что на самом деле она не согласна. – Я просто в это не верю, – пытаюсь объяснить я. – Маша говорил, что это не стоит внимания, и я… Джанет резко останавливается. Вынимает из сумки телефон, что-то набирает, бросает его назад, и он с глухим стуком падает на дно. Джанет смотрит на меня, и я не могу прочитать, что там в ее ореховых глазах. – Для нас было честью работать с тобой в одной команде, Ли. Желаем тебе всего наилучшего. Она протягивает мне руку. Ладонь холодная, влажная. Подъезжает черная машина, Джанет открывает дверь и садится. – И все? – кричу я ей вслед. – И это все? – Никто не может решить за тебя, Ли. Никто не может приказать тебе думать так или иначе. – Она медлит секунду. – Если ты сама не позволишь. Дверь закрывается, и машина уносится прочь. Габаритные огни становятся все меньше и меньше, превращаются в две светящиеся точки в темной зимней ночи. * * * Если я раньше и бывала в бешенстве, то никогда этого не осознавала. Чем-то похоже на удушье. Кровь горячая, несется по венам. Какая наглость. Явиться без предупреждения. Заявить, что я неудачница. Что я не могу думать самостоятельно. Так легко от меня отказаться – как будто я одноразовая! В программе нас учили, что как ты делаешь одно, так же и все остальное. Очевидно, Джанет ничего обо мне не знает. Очевидно, не понимает, что я всегда выкладываюсь на сто десять процентов, но я не собираюсь торчать тут и вытаскивать ее из этой глупейшей дыры, куда она сама себя загнала. Хожу вокруг квартала, а когда пальцы уже немеют от холода, возвращаюсь в квартиру, где Вероника открыла бутылку вина. – Хочешь… – Не сейчас, – говорю я, проходя мимо. Не могу думать за себя, бормочу я. Не могу сама принимать решения. Слабачка. Да кем она себя возомнила, эта Джанет? В своей комнате хватаю экран, возвращаю материалы об одиночестве из мусорной корзины и читаю. Я покажу этой Джанет. Я все обдумаю, тщательно рассмотрю со всех сторон, а потом все равно приму то же решение – и уйду. Одиночество связано с биологической реакцией «бей или беги». Миллионы лет назад приматы выживали, собираясь группами для охоты и сбора пищи. Если по какой-то причине примат оказывался в изоляции, происходила физиологическая реакция: чтобы он понял, что он в опасности, что под угрозой его жизнь. Одиночество – это очень осознанное чувство, что ты отделен от других. Одинокие люди не могут – или считают, что не могут, – установить значимые связи с другими. Как правило, одиночество – настолько болезненный опыт, что люди даже подсознательно делают все возможное, чтобы его избежать. Они избегают тех, кто одинок или выказывает признаки одиночества. Как только человек справляется с одиночеством, он часто забывает, как остро оно переживалось, и не понимает тех, кто его испытывает. Одиночество переливается всеми цветами радуги. Оно меняется в зависимости от человека, который его испытывает. Одиночество приводит к еще большему одиночеству. Люди, переживающие одиночество, становятся застенчивыми. В ужасе и смущении из-за этого чувства и от мысли, что с ними что-то не так, они разрывают связи с другими, лишь усугубляя свое состояние. Они не хотят показывать его другим, и это может привести к их полной изоляции от общества, по крайней мере на какое-то время. Я читаю, и в материалах появляются расхождения. Теории начинают противоречить друг другу. Появляются вопросы, сомнения, разные точки зрения. Некоторые исследования доказывают, что люди могут испытывать целый спектр эмоций, поддающихся измерению и активирующих выработку определенных химических веществ, но одиночество, утверждается в этих исследованиях, – это нечто другое. Одиночество – это ложное эмоциональное состояние. Это выдумка. Такое искажение в сознании невозможно отследить, и следует немедленно удалить его из «Эмоционального перечня», пока оно не навредило еще больше. Что первично? Название или болезнь? Если мы обозначаем одиночество словом, а оно на самом деле сочетание уже известных нам эмоций – печали, гнева, стресса, – мы навязываем людям иллюзорное состояние, а потом они сами себя в нем убеждают. Поэтому мы предлагаем удалить одиночество из общества, чтобы спасти от него людей. Они смогут обратиться за помощью при тревоге, депрессии или другом известном и легко поддающемся лечению состоянии. Смотрю видео. Сотни лучших ученых, исследователей и врачей собрались на конференцию, чтобы обсудить свои находки. Они утверждают, что название придает явлению силу и что, если допустить концепцию одиночества, люди с большей вероятностью будут думать, что одиноки, и от этого страдать. Принято решение считать одиночество ложной концепцией. Это уловка разума, а не реальное состояние. Следующие материалы созданы спустя десятилетия. Совсем недавние. Я читаю секретные исследования, отслеживающие появление у людей странного чувства. Подпольные научные и медицинские сообщества вместе собирают данные для доклада, делятся изысканиями. Тот самый доклад, который показывала нам Джанет. Просматриваю все секретные материалы от начала до конца, дважды. А потом закапываюсь в источники. Отслеживаю каждую статью, все видео, записи, и, к моему удивлению, все они, похоже, достоверны. Некоторые даже приводят меня обратно к Программе! Снова и снова просматриваю все, а потом в глазах режет, как будто песка насыпали, и они сами собой закрываются. Внезапно я уже не в полутемной спальне. Я в ледяной лаборатории. Ничего не записываю и не провожу исследования. Не на своем месте, не сортирую данные. Я в комнате наблюдения, но на этот раз внутри, по ту сторону стекла. Комната абсолютно, гнетуще пуста. Меня окружает безупречная белизна, чистота и бесконечность. Густая, белая, как молоко. Я знаю, что одна стена прозрачная с той стороны, но не знаю которая. Знаю, что Маша смотрит на меня. Чувствую, что он там, но не могу дотянуться. Открываю рот, чтобы его позвать, но звука нет. Пытаюсь кричать, но оглушительная тишина давит на барабанные перепонки, забивается в горло, и я луплю кулаками в стену, чтобы мне помогли, но никто не приходит меня спасти. * * * На следующее утро я плюхаюсь на бордовые подушки дайнера, а русская женщина опять попрекает меня, что я тощая. И идет на кухню за арахисовым маслом, тостом и мисочкой шоколада. Мне нужен был воздух, движение. Нужно было где-то подумать, и ноги сами привели меня сюда, где шумно и густые запахи. Женщина ставит тарелку на стол, показывает на мешки у меня под глазами, говорит, что я плохо выгляжу, уходит и возвращается с дымящимся кофейником, наливает кофе в кружку и ставит передо мной. – За счет заведения. – Она подмигивает. Выдавливаю улыбку, благодарю как можно более искренне, потому что никогда еще я не нуждалась так сильно в кофе, и делаю пометку узнать, что значит «за счет заведения». Потягивая кофе, наслаждаюсь волшебным вкусом обжаренного зерна. Потом не спеша намазываю арахисовое масло на тост, до самых краев. Аккуратно поливаю сверху шоколадным сиропом, рисуя идеальную спираль. Восхищаюсь своим творением, кусаю и жую, глядя в окно. Тусклое отражение жует и глядит на меня в ответ. Она видит меня насквозь. Знает, что я тяну время. Знает, что нужно принять решение, а я просто сижу и смотрю, как я ем тост. Я глотаю и отвожу взгляд. Штука в том, что я не могу выбросить из головы прогулку с Джанет. И данные, которые прислал Крис. И свой сон. Не могу избавиться от глубоко укорененного ощущения, что совершаю ошибку, и при этом не знаю, в чем ошибка: остаться или уйти. Вся моя жизнь до этого Распределения была черно-белой. Каждое решение – простым. Что угодно, лишь бы подальше от убогой, посредственной жизни Синди и Грега, от их возмутительной манеры просто допускать события. Я хотела чего-то другого. У меня были цели и амбиции. Контроль. Предназначение. Но в этом душном дайнере, в этом рассыпающемся городе все кажется далеким. Не могу вспомнить, это я хотела работать в Большой пятерке или просто все говорили, что я должна. Не могу вспомнить, хотела ли я заниматься каким-нибудь из наших проектов или просто Маша сказал, что это важно. Не знаю, что делать, во что верить. Если сейчас уйду, устроюсь в компанию Большой пятерки и в конечном итоге возглавлю отдел, буду ли в глубине души потом гадать, что было бы, если бы я осталась и узнала, чем кончится проект «Вики»? А вдруг одиночество и правда существует? Что, если Правительство действительно в деле и это крайне важно? Что, если другие консультанты без меня провалятся? Или хуже того – справятся? Отпиваю еще кофе и ставлю кружку. Теперь девушка смотрит на меня из черной жидкости, идет рябью. Незнакомка. Узнаю ее, но почти не знаю. От себя не убежишь. Если вернусь в квартиру, дособираю вещи и сяду на самолет, стану ли я тем человеком, который всегда сбегает, когда становится трудно? Но ведь человек, который никогда ни к чему не привязывается, ничем не лучше того, кто на все соглашается? Разглядываю край кружки с налипшими крупинками кофе. Если бы в материалах, которые я штудировала ночью, нашлись ошибки или логические противоречия, было бы проще. Но нельзя отрицать, что источники доклада внушают доверие. У меня все еще масса вопросов. Как работает одиночество? Зачем его удалили, как его удалили? Но даже если я пока не все понимаю, источники заслуживают внимания. И если в проекте участвует Правительство, это может быть очень важно. – Еще кофе? – спрашивает русская, и я подскакиваю от неожиданности. Она наполняет мою кружку, не дожидаясь ответа. – Почему сегодня не ешь? Мы обе смотрим на мой прекрасный тост. С одним откушенным кусочком. – Ой, простите. Я задумалась, – пытаюсь объяснить я. – Задумалась? – смеется она. – Люди столько времени понапрасну тратят на мысли. Волнуются о том о сем. Но знаешь что? Она делает паузу, и я не понимаю, хочет ли она, чтобы я угадала ответ. – Думать хорошо, но делать – еще лучше, – говорит она, взмахивая странным здоровенным кофейником. Я опасаюсь, что кофе расплещется по всему дайнеру. – Лучше делать? – неуверенно переспрашиваю я. Не знаю, стоит ли посмотреть ей в глаза. – Именно. Можно сидеть тут весь день и думать, но ничего не случится. Нужно пойти и что-то сделать. И тогда что? Ты сделаешь, ошибешься. Но ты хотя бы попыталась. Она наклоняется и смотрит прямо на меня. В ее глубоко посаженных светло-карих глазах с припухшими подглазьями пляшут золотистые искорки. – Ты только не бросай, ладно? Старайся. Я так и говорю своим сыновьям, но они меня не слушают. Ужас до чего ленивые, жуткие лентяи. Но может, ты другая. Надо рисковать, надо пробовать! – Ладно, – говорю я и киваю. Кажется, я поняла. Кажется, я знаю, что делать. – Вот и славно. А теперь поешь, – командует она, придвигает ко мне тост и уходит к другому столу. Я вгрызаюсь в тост и яростно печатаю на телефоне, добавляя в программу данных информацию об этой женщине и как она между делом взаимодействует со всеми. Если Вики заработает, ей нужно знать, как вести такие короткие пустые разговоры, на которых столько всего держится.