Читаем Мастер и Маргарита- Посев 1969, 1977 онлайн бесплатно

Михаил Булгаков

Мастер и Маргарита

ПОСЕВ

Четвертое издание 1977 г.

© Possev-Verlag, V. Gorachek KG., 1969 Frankfurt am Main

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Роман Михаила Афанасьевича Булгакова «Мастер и Маргарита», который мы предлагаем читателю в пол­ном, несокращенном виде, был впервые опубликован со значительными купюрами в журнале «Москва» (№ 11 за 1966 г. и № 1 за 1967 г.). Люди, ответственные за опубликование романа, не только посчитали возмож­ным вычеркивать из авторского текста отдельные слова и фразы, но и выбрасывать целые куски и эпизоды, порою, занимающие по многу страниц (например, сон Никанора Ивановича или сцена в Торгсине). Они проде­лали в связи с этим кропотливую, но все же не всегда тщательную вычистку текста.

Поскольку «необходимая вычистка» текста при­водила порою к некоторым несоответствиям, цензоры вставляли «связки» по своему произволу.

При наборе мы, для облегчения позднейших ана­лизов текста и исследований замечательного произведе­ния Булгакова, выделили все выброшенные цензурой места курсивом, а цензорские «связки» взяли в квад­ратные скобки. Однако мы строго придерживались принципа, чтобы при пренебрежении цензорскими «связками» текст Булгакова читался совершенно глад­ко. Следует отметить, что в большинстве случаев пере­ходы безболезненны, лишь иногда цензорские «связки» несколько затрудняют чтение.

Анализ причин сокращения тех или иных мест романа по большей части, думается, не будет труден, иной же раз купюры кажутся непонятными, даже с точки зрения советской цензуры. Подавляющее боль­шинство купюр приходится на вторую книгу романа.

Книга первая

«...Так кто ж ты наконец? — Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».

Гете. «Фауст»

*Глава 1

НИКОГДА НЕ РАЗГОВАРИВАЙТЕ С НЕИЗВЕСТНЫМИ

В час жаркого весеннего заката на Патриарших прудах появилось двое граждан. Первый из них — приблизительно сорокалетний, одетый в серенькую летнюю пару, — был маленького роста, темноволос, упитан, лыс, свою приличную шляпу пирожком нес в руке, а аккуратно выбритое лицо его украшали сверхъ­естественных размеров очки в черной роговой оправе. Второй — плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в заломленной на затылок клетчатой кепке — был в ковбойке, жеваных белых брюках и черных та­почках.

Первый был не кто иной, как Михаил Александро­вич Берлиоз, редактор толстого художественного жур­нала и председатель правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций, сокращенно име­нуемой МАССОЛИТ, а молодой спутник его — поэт Иван Николаевич Понырев, пишущий под псевдонимом Бездомный.

Попав в тень чуть зеленеющих лип, писатели пер­вым долгом бросились к пестро раскрашенной будочке с надписью «Пиво и воды».

Да, следует отметить первую странность этого страшного майского вечера. Не только у будочки, но и во всей аллее, параллельной Малой Бронной улице, не оказалось ни одного человека. В тот час, когда уже, ка­жется, и сил не было дышать, когда солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо, — никто не пришел под липы, никто не сел на скамейку, пуста была аллея.

Дайте нарзану, — попросил Берлиоз.

Нарзану нету, — ответила женщина в будочке и почему-то обиделась.

Пиво есть? — сиплым голосом осведомился Без­домный.

Пиво привезут к вечеру, — ответила женщина.

А что есть? — спросил Берлиоз.

Абрикосовая, только теплая, — сказала жен­щина.

Ну, давайте, давайте, давайте!..

Абрикосовая дала обильную желтую пену, и в воз­духе запахло парикмахерской. Напившись, литераторы немедленно начали икать, расплатились и уселись на скамейке лицом к пруду и спиной к Бронной.

Тут приключилась вторая странность, касающаяся одного Берлиоза. Он внезапно перестал икать, сердце его стукнуло и на мгновенье куда-то провалилось, по­том вернулось, но с тупой иглой, засевшей в нем. Кроме того, Берлиоза охватил необоснованный, но столь силь­ный страх, что ему захотелось тотчас же бежать с Пат­риарших без оглядки.

Берлиоз тоскливо оглянулся, не понимая, что его напугало. Он побледнел, вытер лоб платком, подумал: «Что это со мной? Этого никогда не было. Сердце ша­лит... Я переутомился... пожалуй, пора бросить все к черту и в Кисловодск...»

И тут знойный воздух сгустился перед ним, и сот­кался из этого воздуха прозрачный гражданин пре­странного вида. На маленькой головке жокейский кар- тузик, клетчатый кургузый воздушный же пиджачок... Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неи­моверно, и физиономия, прошу заметить, глумливая.

Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необык­новенным явлениям он не привык. Еще более поблед­нев, он вытаращил глаза и в смятении подумал: «Этого не может быть!..»

Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого вид­но, гражданин, не касаясь земли, качался перед ним и влево и вправо.

Тут ужас до того овладел Берлиозом, что он закрыл глаза. А когда он их открыл, — увидел, что все кончи­лось, марево растворилось, клетчатый исчез, а заодно и тупая игла выскочила из сердца.

— Фу ты, черт! — воскликнул редактор. — Ты знаешь, Иван, у меня сейчас едва удар от жары не сде­лался! Даже что-то вроде галлюцинации было... — Он попытался усмехнуться, но в глазах его еще прыгала тревога и руки дрожали. Однако постепенно он успоко­ился, обмахнулся платком и, произнеся довольно бодро: «Ну-с, итак...», — повел речь, прерванную питьем абри­косовой.

Речь эта, как впоследствии узнали, шла об Иисусе Христе. Дело в том, что редактор заказал поэту для оче­редной книжки журнала большую антирелигиозную поэму. Эту поэму Иван Николаевич сочинил, и в очень короткий срок, но, к сожалению, ею редактора нисколь­ко не удовлетворил. Очертил Бездомный главное дейст­вующее лицо своей поэмы, то есть Иисуса, очень чер­ными красками, и тем не менее всю поэму приходилось, по мнению редактора, писать заново. И вот теперь редактор читал поэту нечто вроде лекции об Иисусе, с тем, чтобы подчеркнуть основную ошибку поэта.

Трудно сказать, что именно подвело Ивана Никола­евича — изобразительная ли сила его таланта или пол­ное незнакомство с вопросом, по которому он писал, но Иисус у него получился, ну, совершенно живой, неког­да существовавший Иисус, только, правда, снабженный всеми отрицательными чертами Иисус.

Берлиоз же хотел доказать поэту, что главное не в том, каков был Иисус, плох ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого как личности вовсе не существовало на свете и что все рассказы о нем — простые выдумки, са­мый обыкновенный миф.

Надо заметить, что редактор был человеком начи­танным и очень умело указывал в своей речи на древ­них историков, например, на знаменитого Филона Алек­сандрийского, на блестяще образованного Иосифа Фла­вия, никогда ни словом не упоминавших о существова­нии Иисуса. Обнаруживая солидную эрудицию, Михаил Александрович сообщил поэту, между прочим, и о том, что то место в пятнадцатой книге, в главе 44-й знаме­нитых тацитовых «Анналов», где говорится о казни Ии­суса, — не что иное, как позднейшая поддельная встав­ка.

Поэт, для которого все, сообщаемое редактором, яв­лялось новостью, внимательно слушал Михаила Алек­сандровича, уставив на него свои бойкие зеленые глаза, и лишь изредка икал, шепотом ругая абрикосовую воду.

— Нет ни одной восточной религии, — говорил Берлиоз, — в которой, как правило, непорочная дева не произвела бы на свет бога. И христиане, не выдумав ничего нового, точно так же создали своего Иисуса, ко­торого на самом деле никогда не было в живых. Вот на это-то и нужно сделать главный упор...

Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и по мере того, как Михаил Александрович заби­рался в де'бри, в которые может забираться, не рискуя свернуть себе шею, лишь очень образованный человек, — поэт узнавал все больше и больше интересного и по­лезного и про египетского Озириса, благостного бога и сына Неба и Земли, и про финикийского бога Фаммуза, и про Мардука, и даже про менее известного грозного бога Вицли-Пуцли, которого весьма, почитали некогда ацтеки в Мексике. И вот как раз в то время, когда Ми­хаил Александрович рассказывал поэту о том, как ац­теки лепили из теста фигурку Вицли-Пуцли, — в ал­лее показался первый человек.

Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно, разные учреждения представили свои сводки с описанием этого человека. Сличение их не может не вызвать изумления. Так, в первой из них сказано, что человек этот был маленького роста, зубы имел золотые и хромал на правую ногу. Во второй — что человек был росту громадного, коронки имел платиновые, хромал на левую ногу. Третья лаконически сообщает, что особых примет у человека не было. Приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда не годится.

Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал и росту был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов, то с левой сторо­ны у него были платиновые коронки, а с правой — зо­лотые. Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашни­ком в виде головы пуделя. По виду — лет сорока с лиш­ним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Пра­вый глаз черный, левый — почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом — иностранец.

Пройдя мимо скамьи, на которой помещались ре­дактор и поэт, иностранец покосился на них, остановил­ся и вдруг уселся на соседней скамейке в двух шагах от приятелей.

«Немец...» — подумал Берлиоз. «Англичанин... — подумал Бездомный, — ишь, и не жарко ему в перчат­ках!»

А иностранец окинул взглядом высокие дома, квад­ратом окаймлявшие пруд, причем заметно стало, что ви­дит это место он впервые и что оно его заинтересовало. Он остановил взор на верхних этажах, ослепительно от­ражающих в стеклах изломанное и навсегда уходящее от Михаила Александровича солнце, затем перевел его вниз, где стекла начали предвечерне темнеть, чему-то снисходительно усмехнулся, прищурился, руки поло­жил на набалдашник, а подбородок на руки.

Ты, Иван, — говорил Берлиоз, — очень хорошо и сатирически изобразил, например, рождение Иисуса, сына божия, но соль-то в том, что еще до Иисуса родил­ся целый ряд сынов божиих, как, скажем, финикийский Адонис, фригийский Аттис, персидский Митра. Корот­ко же говоря, ни один из них не рождался и никого не было, в том числе и Иисуса, и необходимо, чтобы ты, вместо рождения или, предположим, прихода волхвов, изобразил бы нелепые слухи об этом приходе. А то вы­ходит по твоему рассказу, что он действительно родил­ся!..

Тут Бездомный сделал попытку прекратить заму­чившую его икоту, задержал дыхание, отчего икнул му­чительнее и громче, и в этот же момент Берлиоз прер­вал свою речь, потому что иностранец вдруг поднялся и направился к писателям. Те поглядели на него удив­ленно.

Извините меня, пожалуйста, — заговорил подо­шедший с иностранным акцентом, но не коверкая слов, — что я, не будучи знаком, позволяю себе... но предмет вашей ученой беседы настолько интересен, что...

Тут он вежливо снял берет, и друзьям ничего не ос­тавалось, как приподняться и раскланяться.

«Нет, скорее француз...» — подумал Берлиоз.

«Поляк...» — подумал Бездомный.

Необходимо добавить, что на поэта иностранец с первых же слов произвел отвратительное впечатление, а Берлиозу скорее понравился, то есть, не то чтобы пон­равился, а, как бы выразиться... заинтересовал, что ли.

Разрешите мне присесть? — вежливо попросил иностранец, и приятели как-то невольно раздвинулись, иностранец ловко уселся между ними и тотчас всту­пил в разговор. — Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса не было на свете? — спросил он, обращая к Берлиозу свой левый зеленый глаз.

Нет, вы не ослышались, — учтиво ответил Бер­лиоз, — именно это я и говорил.

Ах, как интересно! — воскликнул иностранец.

«А какого черта ему надо?» — подумал Бездомный

и нахмурился.

А вы соглашались с вашим собеседником? — осведомился неизвестный, повернувшись вправо к Без­домному.

На все сто! — подтвердил тот, любя выражаться вычурно и фигурально.

Изумительно! — воскликнул непрошеный собе­седник и, почему-то воровски оглянувшись и приглу­шив свой низкий голос, сказал: — Простите мою навяз­чивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, еще и не верите в Бога? — Он сделал испуганные глаза и прибавил: — Клянусь, я никому не скажу!

Да, мы не верим в бога, — чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз, — но об этом мож­но говорить совершенно свободно.

Иностранец откинулся на спинку скамейки и с ро- сил, даже привизгнув от любопытства:

Вы — атеисты?!

Да, мы — атеисты, — улыбаясь, ответил Бер­лиоз, а Бездомный подумал, рассердившись: «Вот при­цепился, заграничный гусь!»

Ох, какая прелесть! — вскричал удивительный иностранец и завертел головой, глядя то на одного, то на другого литератора.

В нашей стране атеизм никого не удивляет, — дипломатически вежливо сказал Берлиоз. — Большин­ство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о боге.

Тут иностранец отколол такую штуку: встал и по­жал изумленному редактору руку, произнеся при этом такие слова:

Позвольте вас поблагодарить от всей души!

За что это вы его благодарите? — заморгав, ос­ведомился Бездомный.

За очень важное сведение, которое мне как пу­тешественнику чрезвычайно интересно, — многозна­чительно подняв палец, пояснил заграничный чудак.

Важное сведение, по-видимому, действительно про­извело на путешественника сильное впечатление, по­тому что он испуганно обвел глазами дома, как бы опа­саясь в каждом окне увидеть по атеисту.

«Нет, он не англичанин», — подумал Берлиоз, а Бездомный подумал: «Где это он так наловчился гово­рить по-русски, вот что интересно!» — и опять нахму­рился.

Но позвольте вас спросить, — после тревожного раздумья заговорил заграничный гость, — как же быть с доказательствами бытия Божия, коих, как известно, существует ровно пять?

Увы! — с сожалением ответил Берлиоз. — Ни одно из этих доказательств ничего не стоит, и челове­чество давно сдало их в архив. Ведь согласитесь, что в области разума никакого доказательства существова­ния бога быть не может.

Браво! — вскричал иностранец. — Браво! Вы полностью повторили мысль беспокойного старика Им­мануила по этому поводу. Но вот курьез: он начисто разрушил все пять доказательств, а затем, как бы в насмешку над сдмим собой, соорудил собственное ше­стое доказательство.

Доказательство Канта, — тонко улыбнувшись, возразил образованный редактор, — также неубеди­тельно. И недаром Шиллер говорил, что кантовские рассуждения по этому вопросу могут удовлетворить только рабов, а Штраус просто смеялся над этим дока­зательством.