Читаем Читающая кружево онлайн бесплатно

Меня зовут Таунер Уитни. Нет, это не совсем правда. Мое настоящее имя — София. Никогда не верьте мне. Я все время лгу.

Я безумна. Вот это уже — правда.

Мой младший брат Бизер, который добрее меня, говорит, что безумие — штука генетическая.

— Мы пятое поколение сумасшедших, — говорит он, как будто это знак доблести, которым стоит гордиться.

Хотя Бизер признает, что я, вероятно, возвела фамильное безумие на новый уровень.

До моего рождения семейство Уитни принадлежало к категории тех, кого в Салеме добродушно называли чудаками. Если вы принадлежите к сословию потомственных богачей — пусть даже денег давно нет, — вас никогда не назовут сумасшедшими. Вас могут считать странными или экстравагантными, но излюбленное определение для подобного состояния ума — чудак.

Многие годы мужчины рода Уитни славились своими чудачествами — начиная с прадедов, моряков и промышленников, и заканчивая моим младшим братом Бизером, который хорошо известен в научных кругах благодаря своим статьям об элементарных частицах и теории струн.

Прапрапрадедушка, например, известный любитель женских ножек, сделал великолепную карьеру в процветающей обувной фирме и основал собственную компанию, передав ее по наследству моему дедушке, Дж. Дж. Уитни. Прапрапрапрадедушка, законопослушный моряк, обожал нюхать корицу. Он выстроил целый флот торговых кораблей, которые развозили пряности по всему миру, и сделал Салем одним из богатейших портов Нового Света.

И все же любой согласится, что именно женщины рода Уитни достигли в чудачествах новых высот. Моя мать Мэй — ходячее противоречие. Настоящая затворница, которая (не считая арестов) не покидала Остров желтых собак целых двадцать лет. Тем не менее Мэй умудрилась возродить давно захиревшее ремесло кружевоплетения и прославиться. А еще она приобрела известность, спасая женщин и детей от жестокого обращения и всячески устраивая их жизнь: женщин Мэй обучала ремеслу кружевницы, а детям давала домашнее образование. И все это исходит от человека, страдающего агорафобией, который в приступе щедрости отдал собственного ребенка своей бесплодной сводной сестре Эмме. По словам Мэй, Эмма в этом крайне нуждалась. И потом, ее-то Бог благословил двойней.

Моя двоюродная бабушка Ева, которая стала мне матерью вместо Мэй, тоже странная. Ева, заправлявшая собственным бизнесом вплоть до восьмидесяти с лишком лет, прославилась одновременно как светская дама и салемская ведьма, хотя на самом деле она ни то ни другое. На самом деле Ева — унитарий старой закалки с трансценденталистскими наклонностями. Она цитирует Священное Писание с той же легкостью, что и Эмерсона с Торо. В последние годы Ева на все вопросы отвечала поговорками, будто затертые метафоры каким-то образом могли отдалить неизбежную судьбу, которую она предсказывала за плату.

В течение тридцати пяти лет Ева держала кафе и престижную школу этикета для детей из богатых бостонских семей. Но за что ее действительно будут помнить — так это за сверхъестественную способность читать кружево. Люди приезжают со всего света, чтобы повидать Еву: она способна в подробностях увидеть прошедшее, настоящее и будущее, всего лишь взглянув мельком на кружево.

Так или иначе, все женщины Уитни — Читающие. Моя сестра-близняшка Линдли говорила, что не умеет читать кружево, но я не верила. Когда мы в последний раз попытались это сделать, она увидела среди нитей то же самое, что и я, и это привело ее к гибели. После смерти Линдли я решила больше никогда не брать кружево в руки.

И по этому поводу мы с Евой никак не можем прийти к согласию.

— Кружево не могло ошибиться, — настаивает она. — Просто чтец неверно его истолковал.

Я понимаю, что Ева пытается меня утешить. Она никогда не причиняет боль намеренно. Но мы с Линдли одинаково прочли кружево тем вечером, и хотя наше толкование могло быть иным, никакие слова Евы не воскресят мою сестру.

После смерти Линдли мне пришлось уехать — я оказалась в Калифорнии, на самом краю света, если считать от Салема. Ева хочет, чтобы я вернулась домой. Уверяет, что так будет лучше. Но я не могу себя заставить.

Недавно, когда мне удалили матку, Ева прислала свою подушечку для плетения кружев. Ее принесли прямо в больницу.

— Что это? — спросила сиделка, взяв в руки подушечку и рассматривая коклюшки и недоплетенный кусочек кружева, прикрепленный к ней. — Странная штучка.

— Это подушка кружевницы, — объяснила я. — Чтобы плести ипсвичское кружево.

Она безучастно взглянула на меня. Наверное, просто не знала, что сказать. Эта штука не походила на обычные подушки. И что такое ипсвичское кружево?..

— Прижимайте ее к животу, если захотите кашлянуть или чихнуть, — наконец подала голос сиделка. — Вот для чего здесь нужны подушки.

Я пощупала подушку, обнаружила потайной карман и пошарила там в поисках записки. Ничего.

Конечно, Ева надеется, что я снова начну читать кружево. Она думает, что чтение кружев — Божий дар, и нужно относиться к нему с уважением.

Я воображаю ее записку: «Кому много дано, с того много и спросится (Лк. 12:48)». Ева частенько цитирует эту библейскую фразу в качестве доказательства.

Я умею читать кружево, умею читать мысли, хотя и не намеренно — просто иногда так получается. Моя мать умела то и другое, но с годами стала практичнее и поняла, что чтение мыслей и предсказание будущего не всегда приносят пользу. Возможно, это единственное, в чем мы с матерью согласны.

Уезжая домой, я украла наволочку с больничной подушки. С обеих сторон на ней красовался штамп «Голливудское пресвитерианское общество». Я сунула в нее подушку Евы, спрятав нити, кружево и костяные коклюшки, похожие на миниатюрные маятники Эдгара По.

Если в этом кружеве и крылось мое будущее, хотя вряд ли, то я отнюдь не собиралась его читать.

Когда звонит телефон, мне снится вода. Не теплые сине-зеленые цвета прибрежья калифорнийских приморских городов, где я теперь живу, но темная Атлантика Новой Англии времен моей юности. Мне снится, что я плыву к луне. Как и всегда во сне, это кажется логичным. Я даже не думаю, что на самом деле между морем и луной нет никакой связи.

Я плыву как мне вздумается — то брассом, то на спине, медленно и целеустремленно, в ритме, который помню по прежней жизни. Мои движения полны энергии, над водой виднеется только верхняя часть лица. С каждым гребком соленая вода попадает в рот — и отступает, когда я замедляю темп, вторя огромному океану.

Я плыву долго. Мимо Салемской гавани и зыби. Плыву, пока земля не скрывается из виду. Пока море не становится спокойным и чистым — слишком спокойным для настоящего. Свет полной луны прочерчивает ясную дорожку на черной воде — путь, по которому можно двигаться вперед. Ни звука, кроме моего дыхания, медленного и ровного.

Когда-то это был сон моей сестры. Теперь он принадлежит только мне.

Ритмичные гребки сменяются ритмичными звонками телефона, снова и снова. Это один из немногих аппаратов, который звонит по-настоящему: отчасти по этой причине я и согласилась работать на дому. Это телефон, который вполне мог быть у нас на острове.

Со мной произошло нечто любопытное. Я исполнена решимости переписать собственную биографию. В той истории, которую я сочиняю, у Мэй есть телефон.

Мой психолог, доктор Фукухара, — последовательница Юнга. Она верит в символы и тени. Я тоже. Но наши встречи прекратились. «Мы зашли в тупик» — вот как выразилась доктор Фукухара. Я засмеялась, услышав это. Не только потому, что это смешно, но и потому, что так сказала бы и тетя Ева.

После четвертого звонка срабатывает автоответчик. Аппарат старый, хоть и новее телефона, но при этом с определителем номера, а еще можно прослушать часть сообщения и решить, стоит ли разговаривать с позвонившим.

Голос брата отдает металлом и звучит слишком громко. Я тянусь к трубке и ощущаю швы — после операции в моем теле еще остались нерассосавшиеся нитки.

— Чего тебе? — спрашиваю.

— Прости, если разбудил, — отвечает Бизер.

Я помню, что заснула вчера на кушетке, слишком усталая, чтобы подняться. Меня загипнотизировали запах цветущего жасмина и звуки гитарного перебора.

— Прости, — повторяет он. — Я не стал бы звонить, но…

— …но у Мэй снова проблемы?

Это единственный повод, по которому звонит Бизер в последнее время. Мэй арестовывали шесть раз, когда она спасала жертв домашнего насилия. Недавно братец сообщил, что добавил в список быстрого набора номер местного поручителя.

— Нет, не у Мэй, — говорит он.

У меня сдавливает горло.

— Ева.

Умерла, думаю я. О Господи, Ева умерла.

— Таунер, она пропала.

Пропала. Бессмысленное слово. Я меньше всего ожидала услышать это слово — «пропала».

Листья пальм хлопают по окну. Уже слишком жарко. Ясное небо Санта-Аны, фантастическая погода. Я тянусь к окну, чтобы закрыть его. По моим ногам, царапаясь, проскакивает кошка, стремясь на свободу, — она выпрыгивает в закрывающееся окно и оставляет после себя лишь несколько шерстинок. Все, что осталось от животного, которое несколько секунд было здесь, а потом мгновенно исчезло. Ссадины у меня на ноге немедленно начинают вспухать.

— Таунер…

— Что?

— Лучше тебе вернуться.

— Да. Ладно.

В «Салемских новостях» уже пронюхали об исчезновении Евы: «Пожилую женщину не могут найти десять дней» и «Пропала Читающая кружево». С тех пор как в заголовках стало появляться имя Мэй, Ева постоянно присылала мне в Нью-Йорк салемскую газету. Одно время я даже ее читала. Столкновения матери с полицией из-за спасения пострадавших женщин стали широко известны, и газета хорошо расходилась. В конце концов я бросила читать «Салемские новости» и просто оставляла их на крыльце не разворачивая. Потом моей домовладелице надоело, и она стала выбрасывать мои газеты, а зимой туго скатывала в трубку и сжигала в камине точно поленья.

Редакция предполагает, Ева просто куда-то забрела. Женщина из Салемского совета по делам престарелых, у которой репортеры взяли интервью, предлагает навешивать на пожилых жителей Салема бирки, точно на собак. Живописная получается картинка: полицейские с бирками и транквилизаторами устраивают облаву на стариков. Осознав, что зашла слишком далеко, женщина из совета продолжает: «Такое часто случается. Но Салем — маленький город. Несомненно, Ева не могла уйти далеко».

Она не знает мою тетю.

Сойдя с бостонского парома, я оказываюсь на Дерби-стрит, в нескольких кварталах от «Дома с семью фронтонами», где вырос кузен Натаниеля Готорна. Меня назвали в честь жены Натаниеля, Софи Пибоди, хоть мое имя и пишется по-другому — София. В детстве я верила, что миссис Пибоди — моя далекая родственница, а потом узнала от Евы, что мы никоим образом не связаны, что Мэй просто считала Софи интересной женщиной и, так сказать, причислила ее к нашему семейству. (Таким образом, вы понимаете, кто в нашем роду приучил меня лгать.) К тому времени, когда это могло бы стать проблемой, мы с Мэй уже практически не разговаривали и я переехала к тете Еве. Сменила имя на Таунер и не откликалась ни на какое другое. Поэтому история с Пибоди утратила значение.

Я иду долго. Кожа на руке под эстрогеновым пластырем начинает чесаться. У меня от него сыпь, и я не знаю, что делать — разве что сорвать чертов пластырь. Возможно, сыпь появилась из-за жары. Я забыла, как жарко и душно бывает в Новой Англии летом. Везде толпятся туристы, перед «Домом с семью фронтонами» выстроились автобусы, заняв все переулки. Люди движутся группами, фотографируют, суют сувениры в переполненные сумки.

Каждый уголок Салема — урок истории. Прямо по курсу — здание таможни с золотой крышей. Здесь служил Готорн. Описывая в своих книгах местных жителей и разоблачая их секреты, он буквально проложил себе дорогу на запад и успел перебраться в Конкорд, прежде чем горожане вспомнили про смолу и перья. Теперь они восхваляют Готорна как местную знаменитость. Точно так же здесь прославляют ведьм, которых не существовало во времена гонений. Зато теперь они процветают в Салеме в огромном количестве.

Передо мной останавливается парнишка и спрашивает, как пройти на площадь. Точнее, подростков трое — мальчик и две девочки. Все в черном. Моя первая мысль — готы. Но потом я понимаю: разумеется, это юные колдуны. Иначе зачем написано на футболке одной из девочек — «Благословенны будьте»?

Я показываю направление:

— Идите по дороге из желтого кирпича.