Читаем Пророчество Блока онлайн бесплатно
Борис Волок
Пророчество Блока
Из самолета мама вышла в черном платке. На щеках были видны следы недавних слез. Такой я ее еще никогда не видел. Я бросился к ней.
Мама заплакала.
Впервые в жизни я не знал, что ей сказать. Наконец, я косноязычно начал:
— Мамочка! Я понимаю: умерла наша Мая. Но жизнь продолжается, … надо жить дальше, … и я тебя … поздравляю с днем рождения.
Мама заплакала еще сильнее.
Я прилетел в Нью-Йорк из Рима на пару часов раньше, чем мои родители из Вены. Где-то здесь, рядом, в этом огромном незнакомом городе, совсем недавно умерла моя сестра — Мая, которую мы не видели двенадцать лет.
Мы вышли из здания аэропорта.
Было душно.
Началась эмиграция.
***
НАЯНА — организация, ведающая приемом эмигрантов, — поселила нас в отеле «Сент Джонс», прямо напротив двух небоскребов Всемирного Торгового Центра, разрушенных позднее террористами.
На следующий день нас нашел Ганс — Маин муж, выходец из Германии. Мая вышла за него замуж год назад, так что мы никода не видели его до этого. Муж Маи — первый представитель другой цивилизации, с которым мы могли непринужденно сесть за стол и поговорить на любые темы, — несомненно, представлял для нас огромный интерес. Но, увы, глядя на этого скользкого, плюгавенького человечка с лживыми, бегающими глазками, который был старше Маи на тридцать лет, у всех возникал только один-единственный вопрос:
— До какой же степени одиночества и отчаяния в чужой стране нужно было дойти, чтобы выйти замуж за это?
У него был хороший английский, только легкий акцент выдавал в нем немца. Но чтобы скрыть свои мысли, он часто переходил на англо-немецко-еврейскую скороговорочку, понять которую было очень трудно.
Мама, которая слыла лучшей кулинаркой Житомира, быстро сообразила из ничего вкусный обед. После обильной еды Ганс закурил сигару и разомлел:
— Мне нужен хороший курорт. Я так намучился с вашей Маей.
Мы вежливо ему поддакивали.
— Вечером она мне говорит: «Ганс, мне так плохо… Останься со мной в госпитале.»
— Я ей ответил: «Мая, здесь нет лишней кровати», — и ушел домой спать. А ночью она умерла. Нет, мне обязательно нужен хороший курорт.
Мама упала в обморок.
***
Ганс похоронил Маю далеко за городом, где земля была намного дешевле. У нас не было ни машины, ни водительских прав, ни практики вождения по американским скоростным дорогам, чтобы отправиться туда.
Мы попросили Ганса, чтобы он отвез нас, но что-то ему всегда мешало. Нет, конечно, он всей душой был бы рад нам помочь, но то родня звала его на ланч, то синагога устраивала бесплатный обед, то, вообще, он так устал, что ему был «нужен хороший курорт».
И только после месяца постоянных просьб мамы он, нехотя, согласился.
Всю дорогу туда и обратно он слезно изливал нам свое горе:
В Нью-Йорке так дорого содержать машину: парковка стоит 15 долларов,
гараж — 50!
— Эти бандиты опять подняли цены на бензин!
— Один букет Мае стоит 6 долларов!
***
После пребывания в отеле нам предстояло найти себе квартиру. В последнем письме Мая писала, что она переехала к Гансу и свою квартиру отдает нам. Я сказал ему об этом и спросил, когда мы сможем туда перебраться. По его напряженным глазкам было видно, что он давно уже ждал этого вопроса:
— Когда ты получил это письмо? — осторожно поинтересовался он.
— В августе, — ответил я, не понимая, какое это имеет значение.
— А вот и неправда! Ты лжешь!! В августе Мая была уже без сознания!!! — с торжествующей ухмылочкой выстрелил Ганс своей скороговорочкой. При этом его крысиная мордочка стала еще острее.
От встреч с Гансом оставалось ощущение, как будто рядом с вами внезапно взорвалась большая цистерна с нечистотами. Весь облитый фекалиями, контуженный, растерянный, вы долго пытаетесь сообразить, что с вами произошло. Затем вы бросаетесь домой, дома — в ванную, а там — на весь день отключили воду…
Так было и на этот раз. Только через пару дней я сообразил, что Мая написала свое последнее, предсмертное письмо в июле, но в СССР оно шло более месяца…
Хватка у Ганса была мертвой — уютную Маину квартирку в Верхнем Манхеттене, с видом на Гудзон, рядом с парком и замком, перевезенным из Европы, которые Рокфеллер безвозмездно подарил городу, мы потеряли.
По крупицам мы собирали разрозненные сведения о Мае среди ее соседей, знакомых, друзей. Чем больше мы узнавали, тем более жуткой вставала картина последнего года ее жизни.
Иногда, идя с работы поздно вечером, Мая покупала продукты в мелких лавочках около дома, где они стоили на пару центов дороже, чем в далеких супермаркетах. Как истинный немец, Ганс первым делом смотрел на чек. Если тот был из местной лавочки — у Ганса начиналась хорошо отрепетированная истерика: он выскакивал в коридор, куда выходили двери всех квартир этого этажа, и начинал пронзительно визжать, что Мая его ограбила. Только дождавшись, пока все двери откроются и все соседи вновь убедятся, какое ничтожество его жена, он удовлетворенно заходил домой.
При этом Мая зарабатывала в два раза больше него.
***
И все же мы продолжали ходить к Гансу.
Если быть более точным — мы продолжали навещать последнюю Маину земную обитель, где на стенах висели ее фотографии, на полках стояли ее книги, на кухне лежала записка Гансу, как разогреть ужин, которую она оставила перед отправкой в госпиталь.
Но однажды, зайдя к нему в ванную, я увидел вместо двух зубных щеток — одну.
Я понял — с Маей покончено навсегда.
***
Нас приютила Дина Янов — бойкая старушка, которая прожила в Америке более семидесяти лет. В четырнадцать лет она по благословлению ее отца — главного Раввина Минска — одна поехала за океан в поисках счастья. Жизнь ее удалась: она вышла замуж за хорошего человека, родила сына, который стал крупным адвокатом. Предметом ее особой гордости была большая фотография сына с президентом Джоном Кеннеди.
Америку она боготворила.
Теперь Дина жила одна. Годы брали свое: русский язык активно покидал ее абсолютно белую голову. Из всех глаголов, по иронии судьбы, там остался только один — «забывается».
— Утопление забывается за 100 долларов, — горестно вздыхала она на вздорожание цен за коммунальные услуги.
— Твой брат забывается за вас за телефон, — радостно сверкая очками, встретила она меня, когда я вернулся из города после очередного дня безрезультатных поисков работы, и ушла на кухню помогать маме готовить еду.
Через час в черном лимузине со своим шофером подъехал мой двоюродный брат Ларри, которого мы никогда в жизни не видели, но много о нем слышали. Мальчик рос очень смышленым: в старших классах он изобрел... дифференциальное исчисление! Закончив Гарвард и став отличным доктором, Ларри открыл свою клинику, для которой одним из первых в Америке приобрел компьютер. Ему пришлось окончить курсы программирования. Параллельно он работал еще в трех госпиталях и вел на телевидении программу «Здоровье». На сон оставалось не более четырех часов в сутки — он делал деньги!
Ларри был ярким образцом сбывшейся американской мечты! Одет он был с иголочки. Черные, как смоль, волосы были аккуратно прилизаны. Выглядел он моложаво, но его возраст выдавали начавшие красиво седеть виски да узкая полоска белых усиков над вечно, по-американски, улыбающимися губами.
Дина — та просто сияла от счастья! Еще бы: не каждый день порог ее скромной квартирки переступал сам Ларри Тилис — мультимиллионер, председатель совета директоров крупнейшей телекомпании, владелец десятков доходных многоквартирных домов в лучших районах Нью-Йорка! К тому же он оказался близким родственником ее нищих, безработных постояльцев!
— А! Как Америка забывается за вас! — с гордостью за свою страну восклицала она маме на кухне, считая все наши проблемы эмиграции уже решенными.
Ларри был предельно демократичен — ни жестом, ни взглядом, ни словом он не давал никому понять, какая между нами была разница. За обедом он много шутил, рассказывал о своей жизни, делился своими творческими планами: ему хотелось одному совершить на своей большой яхте «кругосветку», а затем написать об этом книгу.
Было ясно, что Ларри всегда являлся центром любой компании, и иного места для себя он просто не представлял! В его присутствии каждый чувствовал себя окрыленнее: миллионы, лимузины, яхты — все эти, как нам тогда представлялось, непременные атрибуты американского счастья казались такими близкими и достижимыми!
Настало время прощаться — каждая минута жизни Ларри стоила очень дорого. Но что-то мешало ему вот так просто подняться и уйти. Он отозвал меня в сторонку:
— Киндер, — по-родственному начал он, — у вас зимние вещи есть?
В Нью-Йорке стояла ясная, теплая и очень живописная осень. У нас были свитера и осенние куртки. Но какая нас ожидает зима — мы не знали.
— О'кей, — и Ларри что-то занес в свою записную книжку.
— Посуда у вас есть? — озабоченно продолжал он.
Мелкой посуды у нас было навалом: мы везли ее с собой, ею нас снабжали бесчисленные благотворительные организации, к тому же, мы могли пользоваться всей кухонной утварью Дины. Но пара больших кастрюль и сковородок нам бы не помешали.
— О'кей, — он опять что-то отметил в записной книжке.
— Работа у тебя есть? — участливо задал он самый главный для меня вопрос.
— Пока нет.
— А кто ты по специальности?
— Программист.
— О'кей, — обрадовался Ларри. — Разработчики языка «Cи» — Кен Томпсон и Деннис Ритчи — мои лучшие друзья. Я обязательно поговорю с ними о тебе, — ручка чуть дольше протанцевала по записной книжке.
Мы все вышли его провожать. Шофер услужливо распахнул перед ним заднюю дверцу машины.
Ларри тепло простился с нами, сел в лимузин и… исчез навсегда.
***
Но какая же прекрасная была у него мать — Рахиль!
Наша семья берет начало из местечка Спичинцы, расположенного в 75 км юго-западнее Бердичева. Когда в 1905 году по Украине прокатилась волна погромов, двоюродный брат Рахили — Аврум Тилис — уехал в Америку.
На некоторое время погромы затихли. Но в годы гражданской войны они вспыхнули с новой силой: петлюровцы и поляки, деникинцы и махновцы — все они развлекались жестокими погромами.
5 октября 1920 года, в радостный праздник «Симхат Тора», начался петлюровский погром в местечке Спичинцы.
Моему отцу тогда исполнилось шесть лет. Мать схватила его на руки и бросилась бежать через заднюю дверь к знакомой молочнице. У этой украинки в доме стояли петлюровцы, но она сумела незаметно поместить двух евреев у себя на чердаке. Все три дня, пока шел погром, она тайно носила им еду.
Старшая сестра отца — Рахиль — с подругами побежали к реке Рось. Там они скрывались в густых камышах. Только поздней ночью им удалось переправиться на другой берег на чьей-то лодке.
В местечке было убито 14 мужчин, женщины бесстыдно насиловались на глазах у всех.
Ударом шашки по голове был убит брат отца — Борух. Это был умный, мягкий и застенчивый юноша. Он сам изготовил переплетный станок и в свободное время переплетал всему местечку книги бесплатно. Поэтому он был очень начитан. В честь него меня назвали Борисом.
Сразу же после погрома Рахиль решила эмигрировать в Америку. В конце октября 1920 года она поехала на станцию Погребище, в восьми километрах от Спичинцов, взяв с собой только самые необходимые вещи. Все односельчане знали, что она едет «по женским делам» к доктору. Оттуда она добралась до столицы Латвии — Риги.
К этому времени Америка перестала принимать эмигрантов. Деньги кончались — Рахиль была в отчаянии. Но тут ее разыскал из Америки Аврум. Он поддерживал ее материально в течение года, затем приехал к ней, взял ее фиктивно замуж и как жену увез в Штаты.
От этого фиктивного брака и родился Ларри.
В Нью-Йорке Аврум и Рахиль открыли прачечную, в которой работали по 16 часов в сутки без выходных и отпусков многие десятки лет.
Только один раз в жизни Рахиль взяла отпуск.
Это случилось после того, как летом 1926 года в Париже еврей Самуил Шварцбард, семья которого вся погибла при погроме, в упор застрелил Симона Петлюру. Суд над Шварцбардом начался через полтора года. За подсудимого вступились Ромен Роллан, Альберт Эйнштейн, Максим Горький и другие знаменитости.
Рахиль приехала во Францию и давала показания в суде как свидетель. Она привезла в Париж снимки ее брата — Боруха.
Самуил Шварцбард был оправдан.
В Нью-Йорке она организовала «Союз Спичинецких Евреев». Только благодаря ее стараниям на одном из центральных Нью-Йоркских еврейских кладбищ недалеко от могилы Шолома Алейхема был создан мемориал евреям-землякам, погибшим в Спичинцах в годы Холокоста.
Рахиль была гордостью нашей семьи!
И пусть тысячелетий пыль
Не скроет имени — Рахиль!
***
В 1920 году в Одессе, на Молдаванке, ребенком жила моя мать. Во время очередного погрома их укрыл у себя дворник.
Толпа погромщиков приблизилась к воротам их дворика.
— Жиды е? — заорали они вышедшему на бешеный стук дворнику.
— Та не, вот вам хрест.
— Побожись!
Дворник быстро вынес икону и на глазах у всех перекрестился перед святым ликом. Банда громил рванула через дорогу к соседним воротам. Отряд еврейской самообороны, состоящий в основном из студентов, бросился им наперерез.
Завязалась перестрелка. Одна шальная пуля залетела в мамин дворик, отскочила рикошетом от стены и... попала в дворника. Он упал замертво на спину, не выпуская икону из рук. Теперь две пары синих глаз смотрели в высокое, иссиня-синее одесское небо: как будто дворник просил прощения у всех святых за свою святую ложь, а простреленная Богородица, — моля Бога об отпущении его грехов.
***
По господствующей сейчас теории наша Вселенная образовалась из капельки сверхплотного вещества, которая взорвалась 14 миллиардов лет назад. В результате этого взрыва образовались все объекты во Вселенной, продолжающие с ускорением разбегаться друг от друга (с возрастом это ощущаешь все острее...)
Умирая, многие звезды в свою очередь взрывались, выбрасывая в межзвездное пространство огромное количество пыли и газов. Из этой пыли образовывались планеты. Так 6 миллиардов лет тому назад образовалась Земля и все сущее на ней.
Значит, все мы-земляне — дети звезд!
Ну, а все поколения нашей семьи — еще и дети погромов.
***
— Ребе Шнеерзон забывается за вас за шабат, — в очередную пятницу торжественно произнесла Дина.
И мы пошли (т.к. лифтом в шабат пользоваться запрещено!) к ее соседу по дому, Ребе Шнеерзону, жившему несколькими этажами выше, на первую в нашей жизни святую субботу.
Ребе Вильгельм и его семья приняли нас очень тепло. На столе стояла традиционная хала с медом, сверкали рюмки, полные бордового вина. В окружении толпы ребятишек покрытая светлоголубым платком в длинном темном платье до пола ребецин Сара зажгла субботние свечи.
В зыбком свете свечей глаза Ребе сверкали, как очи пророка. Они излучали свет Абсолютного Знания, не дававший никому усомниться в том, что на планете Земля и в ближайшей Вселенной нет таких вопросов, на которые у Ребе не было бы готовых ответов.
Раздался телефонный звонок — Ребе даже не пошевелился в его сторону.
Разговор зашел об эмиграции.
— Почему немецкая эмиграция 30-х годов построила много новых синагог, а ваша — построила только бизнесы? — строго спрашивал с нас Ребе.
Что я мог ему сказать?
Что в СССР семьдесят лет не было религии?
Что всей нашей семье было позволено вывезти аж 180 долларов?
