Читаем Сердце болит…. онлайн бесплатно
Сердце болит….
Автору 90.Многие дети войны сиротами не были – стали, если сами не погибли. Кто-то плен пережил и позор того плена. Но этот труд – не дневник – вспышки памяти! Будто в письмах оттуда, из его личной Большой войны. И совсем не так, как вспоминают почему-то его ровесники. Не протест – это «его» война! И она продолжается у курсанта школы ВВС и полжизни в тележурналистике. И теперь, «на свободе»…Книга предназначена для широкого круга читателей.
Документальная литература / Биографии и МемуарыТогда тоже была середина лета! Год 1942-й. Кто помнит?
…Сегодня, как перед грозой. С юга облако – «шапка великана»!
Такая рань, что только солнце увидело, «зажгло» его. Уходит лениво, как стоит. И не к нам клонится. Сугроб ослепительно чистый – чужой на нежно-голубом полотне…
Какой дар нам видеть, жить в этой сказке!
…Это учёные «всё знают» – там за «нашим» небом сразу тьма кромешная. Космос. Смерть…
У нас – жизнь. Если ценим её!
…Ещё ночью в окошко спальни заглянула, сверкнула на миг звезда! Долго очень небо было серым одеялом! Не усидел дома, бинокль взял…
Почему так тревожно вдруг?
Слышу – первый гудит. Они всегда так рано начинают.
«Невидимки»! Только напишут «своё» хвостами белыми, как живыми, как «автографы» нам оставляют. Самих не поймать, не догнать. Попадётся какой раннему солнцу, блеснёт осколком зеркальца и… только эхо!
Хорошо! «Наши» – эти «Боинги»…
Середина лета. Как тогда!..
Может, кому и забылось.
А нас пацанов и не выгнать было из Волги! Чернее негритят!
Счастливые…
И вдруг всё небо в крестах! Чёрных! Солнце спряталось…
И мы, кто успел, глубоко «под землёй». Кому-то суждено, так и остались на берегу. Кто уже дома, рядом с мамой… задохнулись в пожаре…
Будут ещё и ненасытный, кровавый конец августа, и сентябрь (какая там школа!), октябрь… Только зима прикроет город-кладбище. И павшие смертью храбрых целые дивизии под тем снегом…
…Туча сегодня грозой пахнет. Ветерок свежий.
Ещё передали по всем каналам – затмение луны будет редкое!
Раз в много тысяч лет! Как Марс, кроваво-красным станет…
Старые очень люди: «Это конец света!»
Сколько же их, концов?
МЧС пугает: идёт гроза, град, ветер страшный… из дома не выходить!
И всё это сегодня?
А мы рады! Не война!
Тогда фронт прорвался прямо к нашему дому. На Дону танки с крестами. И в небе…
Где они сегодня?
…Середина лета! Слава Богу!
Без крестов чёрных небо…
Первый диктор (мужчина) Сталинградской студии. До того – редактор-одиночка радиогазеты в Гидрострое, куда «попал» (за фельетон) из многотиражки «Стройка коммунизма».
На великую стройку командировала редакция областной комсомольской газеты «Молодой ленинец». Наверное, за то, что уже был очень опытным «деятелем»… если (еще при Сталине) стал первым секретарем горкома ВЛКСМ, лектором горкома ВКП(б) – КПСС (моя лекция особая, юбилейная: «300-летие воссоединения Украины с Россией»). Депутатом горсовета был. И еще – зам. редактора городской газеты (г. Кимры – на Волге).
Все пригодилось, когда вернулся домой, на родину. А еще, до всего этого, был учительский институт попутно (заочно).
Три незабываемых года «кадетского корпуса» (по Сталину) – спецшколы ВВС – очно! Горжусь – выпускник, воспитанник – значит, однополчанин многих, кто из нас, послевоенных голодных пацанов поздоровее, станет видными авиаторами, генералами, героями!
Был и сельским библиотекарем в Усть-Грязнухе.
Болел, много читал, лечился…
В комсомол в 14 лет сразу не вступил. Сказали, что был в плену.
Был. В 13 лет. До 5 ноября 42-го, от самой (23 августа) главной бомбежки, девять недель в щели. Уцелел. И еще две недели шел пешком с мамой от «Красного Октября» аж до Морозовской… По казачьим хуторам, уже не советским. И почти никому до нас дела не было, будто не видели, как бредут мимо (только на запад, в лагеря) живые еще, уцелевшие сталинградцы. Боялись…
А еще до того было, как у всех, счастье особое – детство.
У меня – рыбалка: много было всякой рыбы в нашей Волге!
Рядом мечта – яхт-клуб. И реальные бассейны на плаву, вышки – для всех! И столько народу! Молодежи, детей.
Как на празднике на берегу. Парк – лес акаций белых – наше лакомство!
Зимой обязательно все – на лыжи, коньки.
Все помню. Даже в четыре годика (носом до стола доставал уже) помню.
Пришел в гости к дяде Грише (друг отца, сосед), а он разбирал настоящий наган и зачем-то выстрелил. Пулю потом не нашли, а она меня успела свалить. Мама рассказывала, что был такой хирург в больнице им. Ильича – Райт. Он взялся и безнадежного – ранение в живот – а это 1933 год! – воскресил.
И еще знаю, что родился до коллективизации. Да, не коснулась нашей семьи, никого та великая беда.
Отец рано осиротел. Батрачил. Чудом добрался до Сталинграда и строил тракторный. Наш СТЗ!
А в Бога я не верил: дома у нас висели портреты вождей! До первой бомбежки не верил.
В комнате моей тепло, тихо. Аквариум, как настольная лампа: спокойный зеленоватый свет…
Нас много было, сталинградцев, выброшенных на мороз умирать. Еще много.
Если я расскажу о себе, может, они вспомнят свое, своих.
…В Морозовскую уже пришли наши. Пятого января. Тихо, без танков… Первых двоих я увидел почти рядом. Сани длинные тянули, ругались громко. По-русски. Значит, правда – наши. При немцах нельзя было.
Каким ветром занесло нас с мамой так далеко, в эту Морозовскую? И мы еще живы… Маме – 36, мне – 13. Мы пришли пешком из Сталинграда. Как все, кого немцы устали вывозить и гнали в свой тыл через Гумрак, Карповку, Калач…
Это был уже ноябрь. Снега по пояс. И никто ни разу не впустил погреться, куска хлеба не дал… Боялись.
И как изменились люди! Вроде те же. И уже не те… Еще в Гумраке бродила среди беженцев бабушка – «колбаска», как мы ее дразнили еще дома на Нижнем. Просила, просто говорила каждому: «Знаете, как трудно умирать с голоду». Умерла, замерзла.
Тетя Наля, соседка дедушкина, такая пышная была, шелковая вся, всегда мне дорогие конфеты дарила, целовала… Теперь кричит, не стесняется: «Ну, где твой папочка – комиссар?». Немцы смеются, гонят всех… Там разберутся, знали.
Так мы оказались на десятый день у самого порога Морозовской, на колхозном дворе. Те же костры, как в Гумраке, только замерзших насмерть было меньше. В бывшем коровнике и спаслись, кто сумел в него втиснуться.
Это теперь я знаю, начитался. А в то первое утро, когда даже наши охранники из пленных куда-то подевались, случилось невозможное: их окружили, бьют!
Откуда взялись? Откуда силы?
Мы же сидели в своей щели на Красном и знали: никого уже не осталось в живых. Ни соседей, ни беженцев с Украины, ни красноармейцев… Вымер город. Никто не убирал убитых: ни наши, ни немцы… Где-то на Малой Франции еще постреливала пушка. Большая. Зениток наших давно не было. «Катюши» гудели весь октябрь. Уже из-за Волги. И не всегда по немцам попадали. Скрипели их «ванюши». Это мы на себе испытали… Не дай Бог никому. А ночью… Столько висело над нами ракет! Ярче солнца… И откуда у них столько всего? Трассирующие очереди, как салют, беспрерывно чертили небо.
Праздновали победу? Ведь им немножко оставалось. Ту пушку добить, и все.
Перестали, кстати, немцы засыпать город листовками – «Сдавайтесь! И будете иметь хлеб, работу, дом».
Уже некого было уговаривать: пали наши дивизии смертью храбрых. Лежат.
Я видел, немцы уже «перешили» железную дорогу под свой, европейский стандарт. Нашу. До станции Гумрак!
Почти совсем победили.
И вдруг далеко-далеко, в своем глубоком тылу, будто от нас, плененных сталинградцев – они просто побежали!
Машин у них страх как много. Стоят. Самолеты из Морозовской не взлетели.
У румын хоть кони были… Как цыгане, табором с награбленным… Тоже бегом.
Мы ничего тогда не знали, не понимали. Ведь целых две румынские армии – сотни тысяч солдат, итальянская армия – успели захватить и грабили половину нашей области… Пока немцы штурмовали Сталинградскую крепость.
А побежали все.
Значит, сильный был ветер! Нас с мамой унес так далеко от дома – мы пылинки на войне. А вот пол-Европы бежит теперь обратно, по домам! Нагостились. Оставили, правда, под нашими снегами миллион своих сыновей. Бог им судья…
…У каждого поколения, думаю, есть «своя» война. Я «воюю» с пеленок. Если без смеха – с четырех лет. Шальная пуля. Сквозное в живот. Спасли.
Потом была Испания. Заочно.
Дядя Ваня – дворник – заливал нам каток. Черная вода растекалась по снегу… Я смотрел и видел, как «наши испанцы» гонят фашистов. И плакал потом.
Была еще финская. Тот же дядя Ваня развозил и раздавал хлеб. По нормам.
Никто ничего не объяснял. Значит, так надо. Война! Но мороженого было вволю. 10 копеек маленькое, 20 – большое с вафлями. И 10 копеек – билет в купалку!
В «Ударнике» показывали цветной американский «Кукарача» и нам «Три поросенка». И вдруг начали ругать буржуев – англичан. Перед самой войной.
…В нашем классе учился Валька Голев. У него дома был рояль и атлас мира. Он знал все моря и даже острова… От родителей, наверное, знал английский… За это страдал, дразнили. Мы учили немецкий. Даже учитель был немец – Иосиф Чамлер. Уехал куда-то.
Война, война!
…В воскресенье иногда у нас гостила бабушка. Добиралась с Красного трамваем часа полтора. Потом пешком вокруг завода. Наша семья – папа, мама и я – любимый внучек – жила в новой городской квартире.
Отец строил тракторный и, как многие, получил жилье. Перевез нас. И жили мы и радовались.
…Бабушка Саша приехала!
Но в парке в это утро зацвела маслена… Задохнуться можно. Значит, будет медосбор!
Так просто: сбил хоть майкой огромную красноголовую дикую пчелу… Пока та не очухалась – схватил, оторвал брюшко и… Не зевай, и только губами – лови крошечный мешочек нектара…
Не помню уже, кто научил нас, пацанов, так рисковать… Слез было больше, чем меда.
…В то утро и прибежал к нам в парк Левка Коробкин из первого подъезда. Прыгает, орет: «Внимание, внимание! На нас идёт Германия!».
Левка был старше нас, крупнее, но мы поймали его, допросили: правда, война!
Бегом домой. Там испуганные мама и бабушка… Отец потуже затягивает командирский ремень на своем полувоенном мундире (такие сам товарищ Сталин носил). «Обломает Гитлер зубы, – спокойно сказал. – На границе обломает». И уехал.
Мы его не скоро увидели потом.
Бабушка засобиралась. Мама – с ней. Я – на Волгу: какой там теперь медосбор. В ОСВОДе нам давали прикоснуться к настоящему: «Левой греби! Правой табань! Суши весла!».
А война? Если что – уйдем в Морфлот. Юнгами.
Мальчишки нашего сорокаквартирного дома № 523 почти все были ровесниками СТЗ. К первому классу нам построили настоящую школу. Она и сейчас стоит. Номер четыре остался, а имя Максима Горького забылось…
Вовка Панасюк, Виталька Чепкин, даже Витька Попов – мы уже переплывали Волгу. До острова. У нас были свои тренеры! Вместе с добровольцами очень хотелось удрать на фронт. Боялись не успеть к победе. Так верили в нее. В первые дни.
Потом будет 23 августа. Уже 42-го. В школу никто не пошел. И Волгу не все переплыли.
Мы увидели в тот день немцев. Маленьких таких. Много. За Мечеткой – Спартановка. Она еще не была городом – деревня. Все хорошо видно.
Как же так?
Перечитал мемуары будущих маршалов: ни слова об этой страничке истории. Только Чуянов – первый секретарь обкома – он руководил еще и городским комитетом обороны – вспоминает: «Директор завода увидел немцев, позвонил мне. Я – командующему фронтом. Еременко очень удивился: откуда там немцы?» Могли расстрелять директора-паникера.
А те эсесовцы, целый корпус, как закрепились за берег Волги, так последними и сдались…
Даже после Паулюса.
…Нам с мамой попроще было. Бегом по шпалам (трамваи сразу встали) к деду на Красный. А над головой, низко-низко, огромные самолеты с крестами. Все зенитки стреляют куда-то в небо, а бомбовозы как заговоренные, летели и летели к центру города.
Бабушка благословила место, где нам рыть убежище. Отрыли. Город далеко за курганом, но видно, там настоящий ад. Здесь, в Русской деревне будто и нет войны. Никто не бомбит, никто не обстреливает, а дом загорелся. Деревянный… от страха, что ли?
Дедушка успел забежать в него. Вынес еле-еле огромное зеркало-трюмо – главное семейное богатство, прислонил к заборчику… И вместе с нами плакал: второй раз пожар ничего не отдавал.
С треском рассыпалось зеркало от жары.
И все. Нас ждала пустая яма. Щель.
…Сколько раз проезжал мимо… Сколько раз решал: завтра обязательно… Остановка рядом с тем местом.
Но завтра не получалось.
…От «шоссейки», главной автодороги Центр – Тракторный, дом моего деда, всей семьи Сиятских, был в третьем ряду. И в первом – от пекарни. Каждый такой дом – гордость «французского» завода. Их сотня в поселке Русская деревня. Крепкие, под железной крышей, на четыре четверти – значит, на четыре семьи. Отдельные. Со своими двориками.
Не верится, но моим стареньким бабушке Саше и дедушке Мише было меньше, чем мне теперь, когда немцы прошли по Карусельной, через их дворик…
В живых остались только мы с мамой и сестренкой ее младшей. И нас унесет ветром…
Не знали (откуда?), что есть где-то этот «комитет»… Там решено выдать населению на пять дней продуктов питания по норме 200 г муки, 40 г крупы на одного человека в день. И 100 г сахара на каждого ребёнка…
…Что началась эвакуация женщин и детей и раненых бойцов. Штаб где-то в парке…
…Что на фронт направлены рабочие отряды: «Красный Октябрь» – 250 человек, «Баррикады» – 200 человек.
…В Сталинграде созданы 40 хлебопекарен полевого типа для обеспечения населения хлебом. Указаны (только теперь знаем!) пункты выдачи…
В энциклопедии «Сталинградская битва» (Сталинградская битва. Июль 1942 – февраль 1943: энциклопедия. 2-е изд. – Волгоград: Издатель, 2008) есть полная информация, похожая на дневник. Читаем:
