Читаем Главная удача жизни. Повесть об Александре Шлихтере онлайн бесплатно

- Едут! Едут! — воскликнул подполковник Евецкий, поспешно входя в кабинет шефа. Даже щегольский жандармский синий мундир с блестящими пуговицами, скрипящими ремнями и серебристыми аксельбантами не мог выправить его фигуру, похожую на вопросительный знак.

— Кто едет, подполковник? — спросил жандармский генерал Василий Дементьевич Новицкий, восседая в кресле двойной ширины, сделанном для него по заказу. Считал он себя одним из китов, на которых зиждется правопорядок в древнем граде Киеве.

— Они, ваше превосходительство! — заморгал короткими белесыми ресницами подполковник. — Я, признаться, как только получил депешу, возрадовался, будто крашеное яичко на пасху поднесли!

На его бледном, безбровом лице змеилась ехидная иезуитская усмешка.

В стекло билась муха. Пахло невыветривающимся из этого помещения винным перегаром. Откуда-то сверху мелодично, будто падали и разбивались вдребезги хрустальные стаканчики, доносился звон колоколов старинного Софийского собора.

Чревоугодие довело фигуру генерала до таких размеров, что казалось, он своей тушей заполнял не только кресло, но и весь кабинет. Верхние веки, опухшие от обильных возлияний, опускались на глаза, и потому чудилось, что он все время дремлет, тяжело, астматически посапывая. Но впечатление было ошибочным — жандарм был все время начеку.

— Как лиса: спит и во сне кур видит! — отзывался о своем шефе Евецкий.

Новицкий, как и всякий ограниченный человек, добившись успеха при помощи какого-нибудь примитивного приема, уже не мог от него отказаться. Таких приемов у Новицкого было всего два: арест «на всякий случай» и допрос с «фейерверком». Услышав как-то, что католики, истребляя гугенотов, кричали: «Бейте всех, бог там разберет!», Новицкий решил позаимствовать этот способ.

— Ар-рестовать всех! — командовал он рокочущим басом. — Потом разберемся и будем отпускать по одному. Да и то не сразу. Мы не так, как столичные: арестовывают по одному, а потом выпускают сразу всех. Мы — по-киевски.

Вот почему тюрьмы вдруг наполнялись сотнями ни в чем не повинных людей.

— Всех надо было бы сперва выпороть, а потом уж принимать в университеты! — изрекал жандармский генерал.

На допросах с «фейерверком» генерал Новицкий топал сапожищами и бил кулаками по крышке стола, пытаясь наводить ужас своим громовым голосом, щелканьем генеральских ботфортов и выпученными, сверкающими от бешенства рыжими глазами. Впервые этот прием он применил против подозреваемого в военном шпионаже некоего Доморацкого.

— Я ка-ак на него рявкнул, так у него все пломбы из зубов вылетели! — хвалился потом жандарм. — Он сразу «вошел в сознание».

«Шпиона» казнили, а ретивому полковнику присвоили чин генерала.

— Не каждому жандарму светит стать генералом, — любил он напоминать подполковнику Евецкому.

Второй раз допрос с «фейерверком» сработал сравнительно недавно. В руки к бешеному генералу попался слабонервный анархист Нуссельбаум. Во время допроса в отчаянии он выбросился из окна третьего этажа, но не разбился, остался жив и выдал все свои обширные заграничные связи. Это не спасло его от каторги. Зато Новицкий выступил в новом качестве: знатока революционной эмиграции. И потому теперь в Киев, к начальнику губернского жандармского управления, направляли всех арестованных по заграничным агентурным сведениям русских студентов, возвращавшихся на подпольную работу в государство Российское, контрабандистов, переправлявших нелегальную литературу, и коммивояжеров, или агентов политических изданий.

— Так что же вы тянете, Евецкий? — повысил голос шеф. — Кто едет, черт вас побери, преподносите ваш сюрприз!

Евецкий развернул депешу и прочитал: «В конце 1891 года Хинчук и Полонский отправились за границу для окончательной подготовки к избранной в России деятельности и поступили в Бернский университет».

— Это господа из Тулы?

— Так точно, ваше превосходительство, — ответил Евецкий и продолжал: — «Там они близко сошлись с Александром Шлихтером и Евгенией Лувищук, которые тоже слушали лекции в университете, и вместе с ними организовали кружок по совместному чтению».

— Это мне известно, — поморщился шеф.

— В руки полиции попали письма, которые писал из Берна Хинчук своей возлюбленной, фельдшерице Гольденберг, в Тулу, — невозмутимо продолжал подполковник. — Из писем Хинчука видно, что… я цитирую: «…все члены этого кружка были почти одного умственного развития и каждым руководило стремление благородное… все принадлежали к лучшему студенчеству, которое сильно работало в деле самостоятельного выяснения состояния вещей и установления и выработки известного мировоззрения». Сиречь крамольного!

— И без того ясно, — буркнул Новицкий, испытывая непреодолимую жажду.

— Извещая Гольденберг о предстоящем возвращении Лувищук и Шлихтера в Россию, Хинчук высказывал сильное опасение за благополучный проезд их через границу.

— Везут что-нибудь? — оживился генерал.

— Вероятно. А также высказывал пожелание, чтобы Гольденберг познакомилась с ними…

— Где они предполагают встретиться? В Туле?

— Не имею понятия. Тульское охранное отделение взяло под наблюдение эту фельдшерицу, письма ее перлюстрируются, связи проявлены.

— Граница извещена? — Лицо Новицкого приняло выражение легавого пса в напряженной стойке.

— Жду указаний, — склонил голову подполковник.

— Пропустить беспрепятственно, прицепить надежный хвост, о всех передвижениях и связях сообщать. Вы обратили внимание, что там, — Новицкий махнул рукой в сторону, которую считал западом, — закопошились? Ползут через границу и тайно и явно, как тараканы. Какая у вас есть на сей счет разработка?

— Изменник присяги царю и отечеству, бывший дворянин Георгий Валентинович Плеханов, ныне теоретик крамольных движений, скрывающийся за границей, написал зловредную брошюру о голоде в России, в которой говорит о возможном подъеме крестьянского революционного движения в связи с прошлогодним голодом и нынешней эпидемией холеры. — Евецкий любил блеснуть осведомленностью. — Наиболее горячие и, добавим, дурные головы, которые называют себя передовым студенчеством, уже выехали в Россию. По указанию их преступного центра они в основном обязаны ехать в губернии, откуда сами родом, как знающие местные условия. Так что Александра Шлихтера следует ожидать на Полтавщине.

Больше всего отъездом жильцов была огорчена владелица скромного пансионата фрау Валькер. Во всем Берне трудно было найти другую такую радушную хозяйку. Нравилось ей, что Александр и Евгения в совершенстве владели немецким языком, что они не водили, как некоторые, пьяные компании, время коротали в чтении разных толстых книг, а гости их приходили для того, чтобы поспорить, иногда, правда, слишком горячо и громко, но она к этому уже привыкла, а незнакомая речь только убаюкивала ее. Очаровательная худенькая черноглазая студентка Евгения, такая аккуратная, вежливая, трудолюбивая, даже ночи проводившая за книгой, вызывала у швейцарки чувство более сильное, чем симпатию и привязанность. Она всегда встречала Евгению искренней улыбкой и говорила какой-нибудь незатейливый комплимент. Сентиментальная фрау Валькер радовалась появлению в жизни ее квартирантки скромного молодого человека.

…Александр приехал в Берн зимой 1890 года с весьма ограниченными средствами, которые тайком от отца по сусекам наскребла его мать, Екатерина Ивановна. Он снял койку в многолюдном общежитии для студентов, больше напоминающем горьковскую ночлежку. Питался в дешевой столовой, нередко только хлебом, который подавался бесплатно. И все же считал себя счастливейшим человеком.

Еще бы. Ведь он прибыл из стонущего под пятой самодержавия государства. Рабочее движение в России едва зарождалось. Знатоки еще спорили, будет ли вообще когда-нибудь достаточной силой пролетариат в крестьянской и почти поголовно неграмотной России. Кучка интеллигентов и рабочих-одиночек, хотя и героическая, хваталась за оружие, пытаясь решить вековую тяжбу с царизмом в террористических поединках. Социал-демократы охарактеризуют это время как период «разнузданной, невероятно бессмысленной и зверской реакции».

Над Берном сияла, как белая сахарная голова, снежная вершина Юнгфрау. По ее облачному покрову можно с точностью угадать погоду. Все здесь так чистенько, уютненько. Люди выходили на улицы только в приличных одеждах, не оскорбляющих мещанского взгляда.

Любознательный юноша быстро узнал, что пролетариат Швейцарии уже имел легальную социал-демократическую организацию.

В Париже создан недавно Второй Интернационал. По его постановлению в мае 1890 года впервые рабочие Берна вышли на улицу. Они демонстрировали свою солидарность с международным пролетариатом.

Вот и сегодня на узких улицах Берна рабочие выстроились колоннами. Со своими оркестрами. С флагами, плакатами. Пестрели лозунги: «8 часов труда, 8 часов отдыха, 8 часов сна», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «Да здравствует социализм!», «Долой капиталистов!», «Хлеб трудящимся!» За любой из этих лозунгов в России можно было получить пожизненную каторгу. Тут же разбрасывались прокламации и, главное, — на глазах у полицейских. Чудеса да и только!

Александр увидел на тротуаре у перекрестка группу студентов. По пестрой одежде и неумеренной жестикуляции он угадал соотечественников. Взволнованный Шлихтер был переполнен самыми противоречивыми чувствами. Хотелось с кем-нибудь поделиться впечатлениями. И он, проскочив между колоннами, подошел к студентам. Первое, что возникло перед ним, — были большие черные глаза маленькой девушки. Была она в скромной белой кофточке и длинной черной юбке, прикрывающей ботинки на высоких каблуках, застегивающиеся на пуговицы. На голове ее — небольшая шляпка с короткими полями, на которой пристроилась искусственная ласточка. Студентка сделала шаг к нему навстречу.

— Простите, вы из России? — спросила она. — Давно?

— Зимой приехал.

— Товарищи, вот он только что из России! — звонко воскликнула она, и Александра сразу же обступила молодежь.

— Но мы еще не знакомы, — смущенно заметил он.

— Евгения Лувищук. Просто Женя. — Она протянула ладошку.

— Шлихтер, — ответил он. — Я потрясен! — Шлихтер кивнул на демонстрантов. — Не могу наглядеться на это чудо!

— Да, чудес много, — согласился бородатый студент Хинчук. — Первое время у вас голова пойдет кругом.

— Дома я считала за счастье, если в руки случайно попадала какая-нибудь революционная брошюрка, — сказала Евгения, — я читала ее запоем. Ночью. За семью замками.

— А тут рабочие говорят вслух такое, что от страха по привычке вздрагиваешь и оглядываешься, — добавила другая студентка и залилась веселым смехом.

— Вот бы скорее перенести все то, что мы видим, на нашу родину! — воскликнул бородатый студент и зааплодировал проходящим с красными флагами модисткам.

— Пошли и мы, вольемся в колонны! — затормошила всех Евгения.

— Неизвестно, как к этому отнесутся рабочие, — произнес более осторожный Шлихтер, еще не знающий местных порядков.

— Ерунда, пойдемте, — поддержала Евгению хохотушка. — Ну выгонят, так уйдем. Подумаешь, какая трагедия!

Прицепив купленные красные ленточки, они стали в хвост колонны.

— Плотнее, товарищи, — сказала Евгения, крепко беря под руку Александра.

По правде говоря, у Шлихтера закружилась голова. Майский свежий воздух! Ветер свободы, развевающий красные флаги! Эта чудесная девушка, вся — революционный порыв. Хотелось запеть со всеми «Марсельезу»:

Отречемся от старого ми-ра!

Отряхнем его прах с наших ног…

Поход многотысячной толпы. Звуки музыки. Лозунги, знамена, плакаты. В этот момент русские студенты почувствовали себя частью могучей, единой силы.

— Неужели это правда — все то, что происходит с нами сейчас? — спросил Шлихтер у Лувищук.

— Да-да, истинная правда! Это самый счастливый день в моей жизни! — Девушка стиснула руку Александра. — Мы его не должны забыть! Так будет и у нас, в России, если все мы очень захотим!

— Будет! — убежденно ответил Александр, отвечая на рукопожатие. — Обязательно будет!

Отныне это слово станет для них своеобразным паролем.

На тротуарах стояла обывательская публика. Укоризненные покачивания головами, причмокивания, насмешливые взгляды. А студенты в корпорантских шапочках, со шрамами на щеках от традиционных дуэлей, сынки богачей, подняли русских па смех.

— Не обращайте внимания, — сказала Лувищук. — Это бернские бурши. Реакционеры страшные! Вроде наших! А вот и профессор. Вы видите, он отвернулся, чтобы не поздороваться с нами…

Бородатый Хинчук устоявшимся басом затянул «Дубинушку»:

Но настанет пора, и проснется народ,

Разогнет он могучую спину,

И на всякую мразь, на царей-палачей

Он опустит родную дубину!

— Эй, дубинушка, ухнем! — подхватили остальные самозабвенно.

Этого чопорные бернцы не ожидали. А наши студенты, расхохотавшись, выбежали на тротуар.

Позже всей ватагой заявились к Лувищук, в обитель фрау Валькер. А та уже была наслышана о проделке студентов. В небольших городах слухи распространяются молниеносно.

— А вам, русским ученикам, какое дело до нашей демонстрации? — спросила она, укоризненно покачав головой.

— Да разве для свободы существуют национальные или государственные преграды! — воскликнул по-немецки Шлихтер.

— О, юноша чисто говорит по-немецки! Сколько вам лет?

— Двадцать три.

— В вашем возрасте можно верить, что мир изменится, если ходить по улицам и размахивать красными лоскутами, — вздохнула фрау Валькер.

— У вас есть хоть видимость воли, а у нас свобода заперта на все замки, — сказал Шлихтер. — Но мы разбудим русских рабочих. Вместе с ними разобьем цепи рабства, сковывающие Россию. Мы примкнем к международной борьбе пролетариата с капиталом за социализм!

— Вы светлый юноша. У вас ясные глаза. Может быть, вы видите ими настоящую правду. — И она удалилась на кухню.

— Нельзя стоять на месте ни минуты, — продолжал Шлихтер, разгорячась. — И я, как никогда остро, почувствовал, что приблизить час освобождения России зависит от меня! И от вас… и от вас… от каждого из нас.

— Как верно! — воскликнула Евгения, не сводя восхищенных глаз с Александра.

Женя, прожившая здесь почти год, чувствовала себя по крайней мере старожилкой. С искренним увлечением она спешила подарить Александру все красоты высокогорного края. Горы здесь были добрые, с закругленными вершинами. Украшая их, природа не поскупилась на изумрудную зелень альпийских лугов и таинственную тишь буковых лесов.

Когда-то водились тут медведи. И сейчас на гербе кантона и города Берна изображено это симпатичное животное. И Евгения, конечно, привела Александра в так называемый медвежий ров, расположенный в восточной части города. В нем с древнейших времен, по сохранившемуся обычаю, в особом помещении, открытом для публики, содержится несколько упитанных, обленившихся и вполне довольных своей жизнью бурых медведей.