Читаем Мустафа Голубич – тайный агент Сталина онлайн бесплатно

Мустафа Голубич (1889–1941)

Интриги, покушения, убийства, а также вероломство и предательства пронизывают всю историю человечества. Что же касается 20-го столетия, то оно буквально до краев наполнено ими. При желании всю историю самого жестокого века можно было бы изучать по акциям разведывательных служб, в которых политические убийства, похищения, вербовка и перевербовка являются самыми заметными вехами.

Убийство трех последних российских царей, успешное покушение на министра внутренних дел России Плеве (1904 г.), премьер-министра России П. Столыпина (1911 г.), эрцгерцога Австрии Франца Фердинанда (1914 г.), похищение руководителей военной организации русской эмиграции во Франции генералов Кутепова и Миллера, убийство Льва Троцкого и его сына Седова, жесточайшая партийная чистка, проведенная сталинским руководством Коминтерна, затронувшая практически все коммунистические партии мира, и, наконец, апофеоз жестокости – две мировые войны – вот чем запомнилось это столетие.

В эти события было вовлечено огромное количество людей, но, пожалуй, только один человек стал участником большинства из перечисленных событий. Член террористических организаций «Молодая Босния» и «Черная рука», один из организаторов сараевского покушения, развязавшего 1-ю мировую войну, участник двух балканских войн, кавалер золотой медали за личное мужество, арестант и обвиняемый в салоникском процессе, стоившем жизни легендарному Драгутину Дмитриевичу-Апису. Человек, лично заявивший сербскому королю Александру Карагеоргиевичу о своем намерении убить его в отместку за казнь Аписа, активный участник похищения Кутепова и Миллера и убийства Л. Троцкого, и, что очень важно, человек, которого горячими объятиями встречал сам Иосиф Сталин, наконец, личный враг и соперник Иосипа Броз Тито. Человек, последней акцией которого стал военный переворот в Сербии в марте 1941 года и создание правительства, подписавшего договор с Советским Союзом, отсрочившим нападение на него фашистской Германии. Имя этого человека – Мустафа Голубич.

Каждое летнее воскресенье, когда отец был свободен, Елизавета Манчич, а пока еще просто Лиза, ждала с нетерпеньем. Как правило, после семейного завтрака она вместе с родителями отправлялась на прогулку по Белграду, которая обычно растягивалась на целый день. Сначала была поездка в одноконной коляске, потом спортивные игры на зеленых лужайках Калемегдана, затем вкуснейший обед в одном из бесчисленных ресторанчиков старого города. После обеда семья неспешно прогуливалась по пешеходным улицам Белграда – Теразии и Кнез Михайлова. Заканчивался день на знаменитой Скадарлии, где все гудело от музыки, ярко горели фонари и вкусно пахло жареным барашком и вином. Искусные повара умело смешивали исконно славянскую кухню с малоазиатской, принесенной на эти благословенные земли турецкими армиями. Смешивались не только кухни, но и музыка, покрой одежды, черты лиц, характеры и привычки людей.

Прогулка в коляске начиналась от крепости Калемегдан, заложенной еще во времена Древнего Рима на огромной скале, словно специально поставленной в месте слияния широкой и неспешной Савы с могучим и необозримым Дунаем. С утеса видно, как долго воды двух рек текут бок о бок, не смешиваясь и сохраняя каждая свой цвет.

Елизавета всю свою жизнь помнила, что в тот жаркий летний день по набережной Карагеоргиевича в обоих направлениях разъезжали легкие коляски с откинутым верхом. Когда они были совсем недалеко от речного острова Ада Цеганлия и железнодорожного моста через Саву, их внимание привлекла группа нарядно одетых горожан и студентов в форменной одежде. Их взоры были направлены на мост, где выделялась одинокая фигурка юноши. В толпе были слышны голоса: «Да не прыгнет он – это же безумие», «Простите, что здесь происходит?», «Скажите, что он собирается сделать?», «А как он туда попал?».

Господин Манчич просит остановить коляску, и семья выходит из нее. Девочка проворно пробирается сквозь толпу к самому берегу:

– Мама, папа, посмотрите. Кажется, он собирается прыгать!

– Лизонька, не выдумывай, – возражает ей подошедшая мать, – оттуда невозможно прыгнуть – он насмерть расшибется об воду.

– Мустафа не расшибется. Он человек без нервов и страха. Если сказал – сделает, – громко возразил ей один из студентов.

– Это Мустафа Голубич – боснийский серб, – добавил другой. – Это он на спор делает.

Фигурка на мосту шевельнулась и вдруг одним ловким движением взметнулась на перила ограждения, еще выше поднявшись над белесо отсвечивающей далеко внизу водой.

– Ааах, – разом выдохнула толпа. Где-то заплакал ребенок. Девочка Лиза замерла, прижав к груди сжатые в кулачки руки и широко распахнув испуганные глаза. Мгновение – и маленькая фигурка отделилась от опоры и вытянувшейся в струнку спицей стремительно понеслась вниз, к воде. Над рекой повисла абсолютная тишина. Еще мгновение и спица почти без всплеска вонзилась в воду.

– Ооох, – прокатилось по толпе. Снова тишина и звонкий детский голосок:

– Он упал, да? Мамочка, он упал?

Все находящиеся в толпе замерли в нервном ожидании. Очень медленно идут секунды. Внезапно вода разомкнулась и из нее, сопровождаемая ликующим криком людей, показалась черноволосая голова.

– Урра, урра! Браво! Браво! – кричали все собравшиеся. «Ура!» – кричал студент, назвавший имя храбреца. «Ура! Он выиграл!»

В это время ныряльщик медленно и как будто торжественно подплывал к берегу. Вот он ухватился за кусты, подтянулся и одним рывком выбросил свое загорелое тело на берег. Толпа разразилась аплодисментами. Юноша сдержанно поклонился.

– Пропустите, пожалуйста. Посторонитесь, – к герою уже спешили двое полицейских. – Посторонитесь. Нельзя на мост. Нельзя прыгать. Это запрещено. Если каждый…

– А вы думаете, что каждый может это сделать? – под дружный хохот спросил кто-то полицейского. Но тот не слушал. Он призывно махал рукой молодому человеку:

– Идите сюда, пожалуйста. Да, прямо сюда.

Молодой, красивый, загорелый Голубич легко перемахнул ограждение и остановился перед блюстителями порядка. Он искал кого-то в толпе. Наконец, он увидел друзей.

– Драго, друг, давай одежду.

К нему протиснулась группа студентов. Они хлопали его по плечам и спине, обнимали и восторженно покачивали головами.

– Браво, Муйко, ты выиграл. Ребята, все на Скадарлию в «Три шешира».

– Простите, какие «Три шешира»? А в участок не желаете? Нет уж, сперва извольте в участок.

Но студенты окружили Голубича, не пропуская к нему полицейских.

– Господа, позвольте, прошу вас, позвольте. Господа, будьте любезны.

Но господа студенты и не собирались быть любезными. Они все теснее окружали своего кумира. Один из полицейских достал свисток, и пронзительная трель распорола раскаленный воздух.

– Одну минуточку, господин вахмистр, – обратился к полицейскому отец Лизы. – Я прошу вас, оставьте его в покое. Не надо в участок. Поймите, голубчик, это было не хулиганство, а пари. Понимаете, джентльменское пари? Если хотите, оставьте его под мою ответственность, – добавил он и, заметив на лицах служивых сомнение и недоверие, достал из кармана какую-то карточку и показал её одному из полицейских.

– Слушаюсь, ваше благородие. Только как же это. Надо бы в участок.

– Ничего, ничего. В следующий раз. Вот если он еще раз прыгнет, мы его точно сведем в участок. Ну, что же, молодой Икар, поздравляю. Браво! Это было действительно здорово. Ступайте на Скадарлию и отпразднуйте победу человеческого духа над страхом. Только без озорства, а то вам, наверное, сейчас море по колено. Позвольте мне пожать вашу руку. Браво, Мустафа, браво, Голубич!

Рядом с отцом, прижав к груди кулачки, замерла в восторге его дочь Лиза. Она не сводила восторженных, сияющих глаз с героя.

– Слушай, а кто он такой? – провожая глазами толпу студентов, спросил второй полицейский.

– Депутат Скупщины Манчич, – ответил ему напарник.

Мутновато-зеленая толща воды. Откуда-то из глубины на поверхность усиленными гребками поднимается человек. Подняв вверх голову, он всматривается в поисках просвета, но вода по-прежнему непрозрачна. Пловец с трудом сжимает губы – ему уже не хватает воздуха. Еще и еще вверх. Вот он свет. Очень яркий свет. Но он не выдерживает и широко распахнутым ртом хватает воду, и… просыпается от направленного прямо в лицо мощного фонаря и резкого голоса:

– Хальт, просыпайтесь, быстро просыпайтесь…

Мрачная комната в гестапо, подвальное помещение без окон. Слева от входной двери у стены обычный канцелярский стол. На нем аккуратная стопка бумаги, настольная лампа с красным металлическим абажуром. Некоторое время это помещение пусто. Но вскоре дверь распахивается. В комнату энергично входит немецкий офицер в походной форме, за ним высокий мужчина в костюме, со связанными за спиной руками. У мужчины крупный нос с горбинкой, высокий лоб, темные, слегка редеющие волосы. У него бледное, но довольно спокойное лицо очень волевого человека. Он останавливается посреди комнаты, стоит, глядя на стол. Офицер подходит к столу, достает из кармана френча какую-то бумагу и нетерпеливо оглядывается на дверь.

– Вечно их приходится ждать, как будто у других нет дел, кроме как доставлять задержанных, – бурчит он, затем садится на табурет, кладет ногу на ногу, покачивает носком сапога. На арестованного он не смотрит, не предлагает ему сесть. В тягостном молчании проходит несколько минут. Двери вновь распахиваются, неторопливо входит офицер в черном мундире, брезгливо обходит задержанного, садится за стол, двигает к себе лампу, берет и читает положенную на стол бумагу. Подписывает её и подает первому офицеру:

– Отметьте в канцелярии и свободны. Благодарю. Все обошлось благополучно?

– Я знаю, отмечу. Да, все благополучно и тихо. До свиданья.

Офицер и два солдата у двери выходят из комнаты. В неё тотчас вбегает унтер-офицер и садится за низенький столик у боковой двери. Когда он зажигает лампу у себя на столе, на ней видна пишущая машинка. Офицер смотрит, как тот вставляет в неё бумагу, потягивается и, не глядя на стоящего человека, немного лениво говорит унтеру:

– Ну, что, Генрих, ночь кончается. Думаю, ничего интересного уже не будет. Какие у тебя планы на день?

Не дождавшись ответа, резко поворачивается к арестованному и почти кричит по-немецки:

– Фамилия! Имя, год рождения? Чего стоишь? Садись на табурет!

Мужчина садится, поводит плечами, словно напоминая о связанных руках, и с деланным спокойствием отвечает:

– Называюсь я, мой господин, Гойко Тамиджич. 1891 года рождения. Родился в Герцеговине.

– Вот как. Вы знаете немецкий язык. Это приятно, тем более что у Вас хорошее произношение. Где учили язык? Генрих, звякни-ка, пожалуйста, в канцелярию. Пусть срочно принесут дело господина Тамни…тами…джи…ча, – по слогам выговаривает он фамилию. Так где вы, говорите, учили язык?

– Я – торговец, господин, долго жил в Вене и в Берлине, а без языка много не наторгуешь. Без языка, как без денег и товара.

– Аха, аха. Я так понимаю, это не единственный иностранный язык, известный вам?

– Да, господин офицер. Знаю французский, английский, немного испанский и русский.

– Ну, вы прямо Марко Поло или как там его? Так где вы такой талантливый полиглот родились?

– Родился я в Сараево. Вся семья была торговая. Сейчас, правда, никого не осталось. Мать с отцом умерли во время войны. А когда-то нас было много.

Несмотря на тревогу, переполняющую все его существо, Мустафа, отвечая на вопросы гестаповца, ясно видит яркое солнце, небольшое селение, состоящее из одинаково бедных хат, разбегающихся по склонам холмов, и двух черноголовых пареньков, сидящих около дома-хаты. Он так хорошо помнил тот разговор:

– Поверь мне, – говорил тот, что постарше. Здесь мы ничего не высидим. Будем всю жизнь в лавке горбатиться или в поле. Нет, брат, я решил – уеду я в Турцию, в Константинополь. Там деньги, а где деньги, там и ищи удачу.

– Деньги там наверняка есть, – возражает младший, – но не у тебя, Ахмет. Зря ты думаешь, что кто-то ждет тебя, чтобы поделиться с тобой своими деньгами. Всю эту нищету, – он плавно проводит перед собой рукой, – можно побороть, но по-другому. Если все мы будем разъезжаться по чужим странам в поисках денег, то здесь их никогда не будет, а мы вечно будем каждый за себя. Объединяться нам нужно. Объединяться всем славянам. Ты посмотри, Ахмет, раньше нас топтали и грабили турки. Скоро придут австрияки. Что они здесь оставили? Это наша земля. Здесь всегда славяне жили. Но их разделили и грабят. Нам нужно идти вместе с Сербией. Сербы – наши братья.

Все время пока младший брат говорил, Ахмет пытался попасть маленькими камешками в бутылку, стоящую метрах в семи от него. Сегодня он не был в ударе. Камни каждый раз летели мимо цели. Наконец, он не выдержал и вскочил на ноги:

– Э-э-э, Мустафа, брат мой! То, что говоришь, – правда. Сущая правда. Одного только ты не знаешь. Вся наша жизнь пройдет, пока мы договоримся и объединимся. А потом еще и воевать придется: и с турками, и с австрияками. Нет, вся жизнь пройдет. А она такая короткая, наша жизнь. И одна.

– Нет, брат, ты не прав. Помнишь, на прошлой неделе я ездил в Сараево? Там я встретил ребят: студентов, рабочих. Они создали организацию «Молодая Босния». Они знают, что надо делать. Они говорят, что не может быть свободы для боснийцев, сербов, хорватов, болгар по отдельности. Свободным может стать только государство-федерация всех южных славян.

– Боже мой! Муйко, братишка. Но откуда оно возьмется, это твое государство-федерация? Скажи, сколько людей в этой бедной, очень бедной стране поймет твои слова о федерации, если даже твой старший брат не понимает, что это такое и откуда оно возьмется? Нет, счастье надо искать…

Старший брат не прислушался к мнению младшего. Он отправился в Турцию, но не встретил там понимания и поддержки. Уехал в Канаду, начал там небольшой бизнес, и очень быстро убедился, что никто не собирается помочь ему. Сломленный человеческим эгоизмом и равнодушием он вернулся домой, и вскоре совершил самоубийство.

Смерть брата стала тяжелым ударом для Мустафы. Он не мог простить себе того, что его не было рядом, когда Ахмет решился на свой непоправимый шаг.

На берегу реки, залитом ярким солнечным светом, тесным кружком расположилась группа молодежи. Здесь же и Мустафа. Он взволнованно слушает, переводя восторженный взор с одного спорящего на другого. Сидящий с ним рядом паренек шепчет ему на ухо:

– Вот тот – высокий, это Неделько Чабринович, а этот – худой, это Гаврило Принцип. Он учится в гимназии. А это – Велько Симович. Рядом с ним Владимир Гачинович. Вот тот, это самый грамотный – Владимир Илич. Некоторых сегодня нет. Нас уже много и будет еще больше.