Читаем Воздушные бойцы онлайн бесплатно

1941 год я встретил на Украине в Одесском военном округе. Служба моя проходила в 160-м резервном авиационном полку, который базировался в ту пору неподалеку от Кировограда. Я, как и многие мои товарищи, жил в авиагородке, жизнь со всеми ее бытовыми особенностями почти ничем не отличалась от жизни любого военного городка, в котором семьи, как правило, связывает многолетняя дружба, общие заботы, переживания, радости и печали. Ритм службы в таких городках диктует и ритм бытовой жизни, которому привычно и легко подчиняются и женщины и дети. В то время у меня своей семьи не было, и я разделял участь многих холостяков, которых в свободные часы тянет к семейному уюту. Я нередко проводил свободное время в кругу семей своих друзей — капитана Баранова и лейтенанта Легкого, охотно и подолгу возился с их детьми.

В будние дни я жил по твердому распорядку. По утрам в ожидании машины, которая приезжала в авиагородок за летчиками и везла нас на полеты, я вместе с товарищами по эскадрилье вел неторопливые разговоры о последних событиях мирового и гарнизонного масштабов. В конце дня нас привозили обратно в авиагородок, и эти поездки тоже были частью нашей привычной и устоявшейся жизни. В силу размеренности и бытовой устойчивости время текло неспешно, каждый день был долог и вмещал в себя многое.

Для строевого летчика-истребителя я начал летать довольно поздно и по возрасту был старше многих товарищей по эскадрилье, но служил с ощущением полного удовлетворения и своих двадцати семи лет совершенно не чувствовал.

Наш 160-й резервный авиаполк было трудно назвать полком. Полк представлял собой весьма солидное и пестрое хозяйство, в котором было несколько истребительных и бомбардировочных эскадрилий. Штатный летный состав эскадрилий совершенствовал свою подготовку по существовавшим программам, но одновременно занимался обучением руководящего летного состава аэроклубов и некоторых летчиков из строевых частей, которые в нашем полку переучивались летать на истребителе И-16. В полку была солидная учебная база, в каждой эскадрилье находились хорошо подготовленные летчики-инструкторы, которые и проводили обучение. Обучающиеся же аэроклубовские и строевые летчики составляли так называемый переменный состав полка. Таким образом, 160-й авиаполк, хотя и был официально резервным полком, фактически добавочно имел функции мощной учебной базы, через которую накануне войны прошло немало известных впоследствии летчиков.

В силу этой учебной специфики мы раньше, чем летчики многих других авиационных полков, получили сведения о том, что в наши строевые летные части стали поступать новые отечественные истребители — МиГ-1, Як-1 и ЛаГГ-3, и не без основания ожидали, что в скором времени эти новые машины поступят и к нам и мы начнем на них переучивание переменного состава полка. Штатный состав нашего полка был силен в летной подготовке, мы с нетерпением ожидали новые машины, уважая в то же время и нашего трудягу «ишачка» — И-16. К концу тридцатых годов И-16 как боевой самолет-истребитель зарекомендовал себя неплохо, особенно в боевых действиях на Халхин-Голе. «Ну что за самолет! — говорили летчики. — На нем можно замкнуть вираж вокруг телеграфного столба!» Это, конечно, было образное полушутливое высказывание, но в нем отражалось доверие к машине. И-16 обладал очень высокой маневренностью — одно из самых важных качеств для истребителя. К тому же уже была запущена в серийное производство последняя модификация И-16 с более мощным мотором. Я очень любил свою «голубую семерку», много и с удовольствием летал. Впрочем, в последний предвоенный год все мы в полку много летали, вели учебные воздушные бои, учились метко стрелять. Бывало, летчики ссорились между собой, если по плановой таблице кому-то перепадало меньше полетов, чем хотелось. Кроме того, мы получали большой налет на учебных самолетах А. С. Яковлева УТ-1 и УТ-2 — неприхотливых, легких и надежных. С благодарностью вспоминаю эти замечательные самолеты. За счет УТ-1 и УТ-2 мы сохраняли ресурс боевых И-16.

Как я уже говорил, мы переучивали руководящий летный состав аэроклубов. В те годы работа аэроклубов была поставлена основательно, тысячи энтузиастов авиации получили в аэроклубах хорошую профессиональную подготовку. В нашем полку командный состав аэроклубов быстро и уверенно осваивал И-16. Прошедшие такую подготовку летчики получали квалификацию летчиков-инструкторов. С уважением вспоминаю аэроклубовских летчиков, которых обучал в последний предвоенный год: Родина, Гринева, Сазонова, Аликулова, Доильницына, Сыскова. Не знаю, как сложились их военные судьбы, но уверен, что они стали отличными воздушными бойцами и неплохими инструкторами.

В январе сорок первого года я был назначен помощником командира эскадрильи. Понятно, забот прибавилось. Казалось бы, хватало дел, но жили мы с каким-то постоянным избытком сил — такое удивительное было время! Сейчас мне кажутся странными страсти, которые, как эпидемия, время от времени захватывали нас, но хорошо помню, что был, скажем, период, когда многие взялись за изучение иностранных языков. Я и некоторые мои товарищи с фанатическим упорством штурмовали английский. Наше рвение удивляло даже преподавателя — пожилую женщину, которая умело поощряла нас. Почему вдруг это? Почему языки? Почему именно английский? Вроде бы ей было непонятно. Сейчас я и сам уже не помню, какие соображения заставили меня с такой решимостью ринуться в этом направлении. Полагаю, что все дело было в нашем мироощущении тех лет, на которое во многом повлияла профессия. Став авиаторами, мы тем самым как бы перешли в иной разряд людей — людей, которым доступны чувства и впечатления полета.

Эти новые ощущения может дать только скорость и пространство. Ну и, конечно, полное овладение техникой. Расстояния мы мерили уже не земными мерами. Мир перестал казаться необъятным. Пространство стало доступным. Оно было населено народами, говорящими на разных языках, и до этих народов, до разных стран, которые издревле у нас назывались «заморскими» или «тридевятым царством», было рукой подать. В полете рождалось не иллюзорное, а вполне реальное чувство доступности любой точки земной поверхности. Это чувство трудно объяснить тому, кто сам не летал. Крылья и мотор изменили реальность. И может быть, подсознательно мы готовились к всепланетному контакту с таким же любопытством, с такой же серьезностью и верой в его осуществимость, с какой сегодня астрономы и астрофизики разных стран обсуждают на своих симпозиумах возможные способы инопланетных связей. Во всяком случае, летная работа дала нам не только новые ощущения, навыки и знания, но и, конечно, определенным образом сформировала наше мышление. Английский язык был основным международным языком, может быть, поэтому мы и выбрали его. Показательна сама потребность изучать язык, которая вдруг одолела нас, военных летчиков.

Помимо увлечения английским языком многие из нас серьезно готовились в академии, с увлечением ходили на эстрадные концерты Леонида Утесова и Эдди Рознера, много и с упоением читали. Нас многое интересовало, но все это шло через основную нашу профессию, через летное дело, и потому, при всем разнообразии склонностей и характеров, предвоенное поколение летчиков в массе своей было подготовлено неплохо.

Теплыми летними утрами в пункте сбора я с нетерпением ожидал автомашину, которая возила меня и моих товарищей на аэродром, и с жадностью впитывал буйство красок и запахов. Удивлялся тому, что здесь, на Украине, аромат источает каждый цветок, даже самый невзрачный на вид. Цветов разных я навидался на Дальнем Востоке. Там они поражали величиной, восковой неподвижностью и полным отсутствием запахов. На Украине же я служил всего несколько месяцев. Мне было хорошо в этих краях. Нравились благодатная земля и высокое теплое небо. С наступлением тепла мы выходили на лагерное размещение, жили в палатках в районе полевых аэродромов. Много летали.

В начале января сорок первого года перед командованием авиационных частей возникла очень сложная задача, связанная с выполнением приказа Народного комиссариата обороны о переводе личного состава Военно-воздушных сил на казарменное положение. Этим приказом летчики и техники — все, кто прослужил в РККА менее четырех лет, по существу приравнивались к срочнослужащим. Возникли проблемы, с которыми мы ранее не сталкивались.

Большинство летчиков и техников, прослуживших уже по два-три года, были женаты, имели детей — словом, жили нормальной семейной жизнью. И тут потребовалось отрывать их от семей, переводить в казармы. К этому люди не были готовы. Многие жены забирали детей и уезжали к родителям. Летчики и техники тяжело переживали столь резкую смену привычного образа жизни. Настроение было нерабочим. Добавились новые хозяйственные заботы. Казармы переоборудовались под своеобразные общежития. На эту перестройку были выделены немалые суммы. Закупалась дорогостоящая мебель, отличного качества постельное белье,  появлялись ковровые дорожки и тяжелые — не то плюшевые, не то бархатные — шторы. Ничего подобного в казармах никогда не было. Все это, очевидно, должно было создавать внутри казармы жилой уют, но сам факт — казарма оставалась казармой — давил на сознание личного состава куда сильней. Эту подавленность никакими разъяснениями, а тем более шторами и ковровыми дорожками невозможно было ослабить. Мне, как помощнику командира эскадрильи, необходимо было вести разъяснительную работу, но в то время я сам многого не понимал, и вся разъяснительная работа по существу сводилась к двум фразам: «Вы — люди военные. Приказ есть приказ, и его необходимо выполнять».

Между тем положение мое было незавидным, так как среди переведенных на казарменное положение было немало моих друзей, которые уже летали со мной по два-три года, звание имели лейтенантское или соответствующее ему (у техсостава — воентехник 2 ранга), и вот их теперь на положении сержантов определяли в казарму. По вечерам у забора, которым была огорожена казарма, собирались жены и дети, и этот забор, который, как казалось, ни с того ни с сего разгородил семейную жизнь, все должны были понимать как некую необходимость, но понимать это было очень трудно. Ко всему прочему необходимо отметить, что подобную перестройку, затрагивающую большой контингент людей, никак невозможно провести в сжатые сроки. Летная работа была сокращена, и перестройка, по сути, заняла те немногие месяцы мирной жизни, которая еще оставалась до начала тяжелейшей войны.

В ту пору мы объясняли себе эти мероприятия необходимостью снизить аварийность и поднять уровень дисциплины, но мне, как и многим моим товарищам, казалось, что эта мера себя не оправдала. Гораздо позже, когда прошло некоторое время и появился исторический обзор, я стал понимать предвоенное прошлое не столь однозначно.

В последние предвоенные годы тысячи, десятки тысяч людей пришли в авиацию. Авиация быстро росла. Увеличивался самолетный парк страны. Все наши стремления — от летчика до командира эскадрильи (а я находился именно в этом, слое) — сводились к тому, чтобы как можно лучше владеть самолетом, его боевыми качествами. Но на государственном уровне в канун войны вдруг обнажилась проблема иного рода. Оказалось, что авиацию — этот столь многообещающий и, вероятно, самый мобильный род войск, — в масштабах, отвечающих оборонительным задачам нашего государства, — не так-то легко при необходимости быстро запустить в дело. Другими словами, речь шла о поднятии боеготовности ВВС. Во время войны летчики, техники, их боевые машины составляли одно целое — на войне и не могло быть иначе. Но перед войной все выглядело по-другому. И чтобы, скажем, срочно поднять в воздух эскадрилью или полк, требовалось немало времени — пока все участники предстоящего вылета будут оповещены, пока из разных углов авиагородка, а то и из прилегающих городских окраин будут собраны в условленном месте и доставлены на аэродром… То же самое и с техниками, которым надо было готовить самолеты к вылету. Словом, дистанция этой цепи — самолеты, техники, летчики — была слишком растянутой во времени, и потому этот важный показатель боеготовности в нормы не укладывался. Вот и одна из причин перевода личного состава летных частей на казарменное положение.

…В Европе второй год шла война. Военное и политическое положение в мире заставляло наше правительство энергично решать задачи по укреплению обороноспособности страны. Мы, летчики, конечно, обсуждали между собой возможность войны с фашизмом. Но все наши разговоры и споры, порой очень жаркие, как я теперь понимаю, выявляли в первую очередь нашу моральную готовность выполнить свой долг. Представить себе надвигающуюся войну в чисто профессиональном, военном, конкретном смысле мы тогда, конечно, в полной мере не могли. В какой-то степени наше мышление было ориентировано на прямо противоположные цели: с одной стороны, как военные летчики, мы должны были совершенствоваться в своем деле и поддерживать в себе то постоянное рабочее напряжение, без которого нет высокой боеготовности — к этому нас призывал воинский долг; с другой стороны, как многие советские люди, которым в скором времени предстояло вступить в войну невиданной тяжести, мы находились под влиянием распространенной доктрины «малой кровью на чужой территории» и чисто дипломатические меры (например, договор между СССР и Германией о ненападении) принимали за истинное состояние дел. Это, конечно, и саму грозящую опасность делало какой-то неконкретной и мешало понимать происходящее в истинном свете.

Да, сейчас я, конечно, многое вижу не так, как видел в начале сорок первого года, многое вижу с позиций человека, знающего неизмеримо больше того, что знал в сорок первом году двадцатисемилетний старший лейтенант Еремин, помощник командира эскадрильи. И те дни в канун войны вспоминаю с какой-то тяжестью. Слишком много существовало необъясненных трудностей, и потому то, что задумывалось для пользы дела, не всегда достигало цели. А времени-то было очень мало…