Читаем Расстрелянные ночи онлайн бесплатно

Известный украинский советский писатель Борис Харчук в документальных очерках рассказывает о преступной деятельности украинских буржуазных националистов на Ровенщине в период Великой Отечественной войны и в первые послевоенные годы.

Далеко Карпаты, но их отроги возвышаются аж на Волыни. Возле старинного Кременца поднимаются Волынские Татры, тянутся на северо-восток и высокими холмами подпирают Полесье. Здесь, в балках, под зелёным крылом Верховского леса раскинулась Дермань – древнее украинское село. С Турецкой горы, которая защищает своими плечами село от снегопадов, открывается вокруг живописный вид: холмы в зелёных шапках, сенокосы вдоль реки, а за рядом тополей, как будто куда-то бежали из села и остановились, широкие колхозные поля. Над головой высокое синее небо, а перед глазами безграничный простор.

Дермань происходит, видимо, от слова «дремать». Говорят, что когда-то на месте села шумел дремучий лес. Князь Острожский, отдыхая после ловли, задремал под дубом. В то самое время на него напал волк. Князь и окрестил это место в память о неприятном случае «Дреманью».

Так это было или нет, но история Дермани древняя. Её родословная начинается с XIII века.

На холме по сей день стоит монастырь, в котором настоятелем был Мелетий Смотрицкий и где работал русский и украинский первопечатник Иван Фёдоров.

Дермань стойко отражала нападения ханов и беев. Не один татарский наездник сложил здесь голову. Дерманцы были в Запорожской Сечи, в полках Хмельницкого, они не раз восставали против польских магнатов.

Гордый дух свободы и мужественной непокорности перед врагами всегда царил над Дерманью.

Но за всю свою историю дерманские земледельцы не пережили столько бед, не вытерпели столько мучений, как во время фашистского нашествия и разгула бандеровских и мельниковских наёмников Гитлера. Немного нашлось среди дерманцев типов с волчьими душами, которые стали прислуживать фашистам. Это были бывшие куркули или морально растлённые людишки. Да ещё монахи-чёрноризники помогали оуновским псам. Монастырь, который когда-то, в глубокой древности, был распространителем просвещения, прогресса, они превратили в пристанище бандитов. В стенах этой «святыни» с именем бога на устах пытали невинных людей, во имя Христа в тёмных погребах прятали самых подлых убийц, а в глубоком колодце – их оружие. Оуновские приспешники отблагодарили монахов-чёрноризников за их усердие и помощь: они уничтожили колокольню монастыря, выдающийся архитектурный памятник старины.

Страшные преступления совершали фашистские захватчики, но ещё страшнее были злодеяния их наёмников – украинских буржуазных националистов – во время немецкой оккупации и в первые послевоенные годы. Но ни разорение села гитлеровцами (сгорел почти весь угол Залужья), ни бандеровско-оуновский террор (от подлой руки жёлто-голубой сволочи погибло более четырёхсот пятидесяти жителей села) – ничто не смогло поставить на колени Дермань.

...Был декабрь 1945 года. Фашистская «третья империя» лежала в руинах. Красный флаг развевался над рейхстагом. На навеки очищенной от оккупантов земле украинский народ, расправив плечи, радостно приступил к мирному труду.

Главари позорной УПА-ОУН, дрожа перед народным судом, убежали за своими хозяевами на чужеземные свалки. Однако какая-то мизерная часть этой погани осталась, зарывшись, будто кроты, в схроны.

Эти головорезы-недобитки по указаниям своих начальников, что запродались американо-английским империалистам, продолжали ещё некоторое время совершать надругательство и произвол над советскими людьми по отдельным глухим сёлам Ровенщины. Выполняя приказы ОУН – ярых агентов буржуазных разведок – они прятались от людей, выползая, как голодные волки, из нор для того, чтобы убивать.

Районный комендант СБ (так называемой службы безопасности) Грибок – Сергей Турчин, вместе со своей стаей в эти времена скрывался в обрывах Верховского леса. Он свил себе гнездо в скалах Турецкой горы, где с давних времён долбили камень. В старых, полу заваленных ямах и штольнях длиной до десятка метров жёлто-голубые вылеживались днём, нагуливая брюхо, а ночью делали свои чёрные дела. Банда Турчина состояла из выродков, каждый из которых был достоин места в музее криминалистики. Но и среди подшефных Турчина отличался своей яростью и садизмом Василий Шевчук по кличке Усатый. Это был не человек, а унылый вурдалак.

Много воды утекло в Горыни с того времени, а во многих семьях и по сей день не заживают, ноют раны, причинённые нелюдями.

Живой правде о трагедии старинного украинского села наш дальнейший рассказ.

И сейчас на шестидесятиметровой глубине блестит вода, в которой купается раз в день солнце. Почему же мёртвый колодец? Пять лет подряд вся дерманская громада копала его на высокой Нагорянке, чтобы люди не ходили за водой с обрывистой горы к реке Устюхе. Но не пьют люди воды из того колодца. Не пьют с тех пор, как мужа Марии Галабурды бросили туда, казнив за то, что он отказался сотрудничать с оуновцами. Нож приставляли ему к горлу, но он не смог покривить своей совестью, стать братоубийцей. Умер, но с чистой совестью: не покорился нелюдям.

В ту трагическую ночь, когда бандеровцы схватили мужа, Марии удалось избежать расправы. Она убежала через огороды и спряталась у соседей. Днём женщина делала кое-что по хозяйству, а как темнело, бродила везде и всюду, чтобы никто не знал, где ночует.

Турчин требовал от бродяг из боёвки, чтобы ему доставили Марию любой ценой, живой или мёртвой. Она, видите ли, была свидетельницей, как издевались над её мужем, ведя на самосуд. Турчин опасался, что Мария может рассказать правду о кровавом преступлении, и хотел замести следы.

И Мария не уследила. Её встретил Шевчук, когда несла воду.

– Иди за мной, – рявкнул он, выбив ей из рук ведро.

Вокруг ни души. Женщина хотела крикнуть, но кто бы её услышал на леваде?

Крепко держа Марию за руку, оуновец повёл её за домами, направляясь на Нагорянку. На самом краю каменистого обрыва жила Вера Кравец. Её дом стоял поодаль от других. Вокруг шумел старый сад.

Шевчук, не выпуская Марии, зашёл с боковой стены и постучал в окно.

На пороге появился Турчин.

– Поймал? – радуясь, потёр он руки.

Марию не выводили из-за притолоки. Из дома выбежало ещё несколько оуновцев и скрутили женщину верёвками.

Шевчук выгнал из дома дочь и мать Кравцов, приказав, чтобы они ночь пересидели где-то у родственников.

Старенькая бабушка Кравец не успела накинуть на голову тёплый платок и, как её дочь не уговаривала, вернулась из лощины в дом. Крутила метель. У ворот стоял Шевчук. Он разрешил старухе зайти за платком. Когда она шагала уже из сеней, кто-то коснулся её плеча. Голову поднимать бабушка не имела права, однако, взглянув краешком глаза, она узнала Марию.

Тесный дом Кравцов. В алькеже трудно двоим разминуться, а в светлице – просторнее.

Турчин, попыхивая едким самосадом, допытывался у Марии:

– Почему ты прячешься по ночам? Почему ты не сидишь дома?

– Беда заставляет.

– А ну, ребята, развяжите ей руки, – подсмеивался Турчин, – она, я вижу, разговорчивая. Рассказывай, у кого ночуешь. У кого прячешься?

– Никто меня не прячет, – ответила женщина и прикрыла своё красивое лицо ладонью: слишком уж нагло заглядывал Турчин ей в глаза. – Говорите, что вам надо, не мучайте меня!

– Успеем наболтаться, – раскинул он крепкие руки, схватил Марию, как коршун, и бросил на пол.

На пороге Шевчук цокал топором. Он срубил молодую вишню, которая росла под окном, и ободрал её.

– Жердь готова, – доложил он шефу.

– Теперь поговорим... Подними её, – сказал Турчин одному из бандитов, указывая пальцем на Марию.

Она едва могла устоять на ногах.

– Расскажи, у кого прячешься? – вытаращился на неё Грибок.

– Ни у кого я не прячусь.

– Ты не признаёшься! Берите её на «станок» и начните разработку.

Расстегнули Марии рубашку на груди и, заломив руки накрест, засунули их за пазуху. Потом пригнули головой вниз и привязали локтями к коленям. Шевчук, мастак проводить допросы таким образом, просунул только что вытесанный вишнёвый шест женщине под грудь. На этом шесте, подвязанном к крюкам на матице, повисла Мария.

– Расскажешь правду - снимем со станка.

– Меня никто не прячет.

Турчин изо всех сил ударил Марию шомполом по пяткам.

– Давай, палач! Всех не перебьёшь! Я умру, но глухие стены расскажут людям, как вы меня мучили. И вам, собакам, и вашему Бандере будет собачья смерть! – простонала она и закрыла свои большие синие глаза.

Турчин не переставал размахивать шомполом, даже когда она уже потеряла сознание.

Крутила метель на улице, секла лицо морозным снегом. Не сняв Марию с шеста, кровопийцы понесли её через сугробы и бросили живьём в тёмный колодец, куда уже раньше бросили её мужа.

Не одна Мария, которая когда-то брала живую воду из того колодца, чтобы остудить жажду, чтобы поливать цветы, встретила здесь свою смерть. И детей-младенцев, и старых матерей бросали бандиты в колодец, засыпая их острыми камнями. Так животворный колодец, где глубоко в земле бился источник, даря воду всему живому, стал колодцем смерти.

Прошли годы. Родные откопали останки мучеников и мучениц – жертв оуновского террора. И сейчас на шестидесятиметровой глубине блестит водица, в которой раз в день солнце купает свои лучи. Но это – мёртвый колодец!

Как-то старые Яким и Мотря Фридрихи наотрез отказались отдать бандеровцам откормленного кабана. Шевчук сразу же доложил об этом своему предводителю.

Зимней ночью бандиты окружили дом Фридрихов. Старики уже спали, спал и их сын-подросток Роман.

– Слышишь, в окно стучат, – разбудила Мотря мужа.

Со двора со всей силы били в дверь.

– Хозяин, – кричал Турчин, – Встань и покажи дорогу на Мизоч.

– Не открывай им, – не пускала Мотря Якима, – может, постучат и уйдут.

Бандеровцы нажали плечами на дверь, и они соскочили с петель.

– Одевайтесь! – подняли на стариков автоматы.

Роман выглянул из-за печи и узнал Шевчука, который о чём-то говорил с Турчином. Когда родителей повели на улицу, парень побежал за ними, но его завернули.

– Марш в дом, а то убью! – угрожал Шевчук.

Роман убежал за соседскую стодолу. Он слышал, как во дворе били отца и мать, а потом погнали куда-то. Ещё и солнце не взошло, парень наведался в дом. Возле дровяника на земле лежала отцовская фуражка. На снегу краснели капли крови. Те капли повели Романа на огород и дальше к Верховскому лесу. В обрывах следы терялись: глубокие рвы, засыпанные снегом, кусты и деревья прятали тайну гибели его родителей. Облазив дебри поблизости и не найдя трупов, сын надеялся, что, возможно, отец и мать живы. Однако, зайдя как-то глубже в лес, он наткнулся в канаве на тела убитых. На шее матери сын заметил скрученный платок. Этим платком Шевчук задушил её, крепко закрутив палкой. Голова у отца была разбита какой-то железкой, руки выкручены. Он защищался, видимо, но не смог вырваться из когтей убийц.

Добежав до села, Роман выпросил у соседей лошадей, чтобы забрать тела родителей и похоронить их на кладбище.

Поехал в лес. С трудом дошагал по снегу. Но ещё не добрался до той канавы, где лежали трупы родителей, как его встретил Шевчук.

– Куда едешь? – покосился он из-под лба.

– Дядя, позвольте забрать папу и маму.

– Убирайся, а то будет тебе то же, что и им!

Шевчук сбросил автомат с плеч и приставил парню к носу.

– Понюхай, чем пахнет, – насмехался он.

– Неужели вы и мёртвых боитесь? – спросил, не испугавшись, Роман.

Удары градом посыпались на голову парня. Шевчук сам завернул лошадей и прогнал Романа из леса.

Той же ночью Василий Шевчук в сопровождении других бандитов ещё раз ворвался к Фридрихам. Роман дома не ночевал, и его не смогли найти. Разъярённые оуновцы закололи свинью, порезали овец и потащили на Турецкую гору.

Лишь через две недели Роману с родными своих родителей удалось похитить почерневшие трупы, которые всё ещё лежали в канаве в Верховском лесу.

Венедикт Дрозд не любил сам работать, он предпочитал, чтобы на него другие работали и его кормили. Когда немецкие фашисты оккупировали Дермань, этот куркульский выродок поднял голову; раздобыв винтовку, носился с ней за плечами, как с люшней, именуя себя «повстанцем» УПА.

Начал Венедикт Дрозд с того, что заставлял бедных соседей пахать даром его поле, жать рожь, вывозить навоз. Однако этого ему было мало.

В сентябрьский день в село забежала женщина, которая чудом сбежала от немцев с двумя детками: девочкой и мальчиком. Видно, издалека – может, с Киевщины, а может, с Винничины была украинская мать. Заключённых гнали по этапу. В лесу ей удалось с детьми затеряться между деревьями. И надо же такому случиться – зашла она именно к Венедикту Дрозду.

– Покажи, человек добрый, дорогу на восток, – стала расспрашивать у него, а детишки малые всё прижимались к ней, когда рассказывала, какие страдания перенести пришлось.

– Покажу. Почему не показать? – согласился Венедикт, но двинулся почему-то в дом. Через минуту-две он уже стоял на пороге с винтовкой. – Пошли! - пробормотал он.

– Куда вы ведёте меня, невинную? – сопротивлялась женщина, но Венедикт торопил её, чтобы быстрее шла, подгонял деток.

Он вывел их на соседский огород. Женщина унижалась перед изувером, целовала его грязные сапоги, детки целовали ему поганые руки, просились:

– Дядя, не убивайте нас.

Дрозд оттолкнул всех троих от себя. Раздались три выстрела. И соседи услышали, как оборвались три жизни.

Убийца подхватил маленький клубочек, который несла с собой женщина, и пошёл в дом.

Да, он был падок на чужое добро. Поэтому всегда охотно забирал у крестьян пшеницу, коров, овец, свиней для обжор из УПА. Из награбленного какая-то лепта падала и в карман куркуля.

Однако эта нить дохода скоро оборвалась. Фашистов выгнали прочь и Дрозду теперь стало опасно среди белого дня бродить по селу с винтовкой. Он якшался в штольнях Турецкой горы с бандитами Турчина, сам находясь на легальном положении. Глумиться над односельчанами Турчин посылал по ночам Дрозда вместе с его сверстником Василием Кальчуком. Последний во время оккупации помогал поддерживать связь между районными руководителями ОУН, впоследствии фабриковал лживые антисоветские листовки. Вместе с другими он некоторое время отсиживался в «самостоятельной дыре» в Турецкой горе.

Дрозд и Кальчук стали друзьями, которых и водой не разольёшь. Как-то Василева мать поехала в городок Мизоч на базар. Она встретилась там с соседкой Кучерук. Вернувшись из Мизоча, рассказала сыну, что та продала муку и купила хорошие ботинки своему мужу.

«Эти ботинки будут мои», - стукнуло Венедикту в голову.

Задумано – сделано. В обществе с Василием Венедикт подстерёг Кучерук в саду.

– Ты значишься Кучерук? – спросил женщину понуро Дрозд, будто впервые её увидел.

– Венедикт, разве ты меня не знаешь?