Читаем Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше онлайн бесплатно
Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше
В романе Б. Юхананова «Моментальные записки сентиментального солдатика» за, казалось бы, знакомой формой дневника скрывается особая жанровая игра, суть которой в скрупулезной фиксации каждой секунды бытия. Этой игрой увлечен герой — Никита Ильин — с первого до последнего дня своей службы в армии он записывает все происходящее с ним. Никита ничего не придумывает, он подсматривает, подглядывает, подслушивает за сослуживцами. В своих записках герой с беспощадной откровенностью повествует об армейских буднях — здесь его романтическая душа сталкивается со всеми перипетиями солдатской жизни, встречается с трагическими потерями и переживает опыт самопознания. Каждая страница — документальное свидетельство эпохи 80-х, времени, в котором, как в призме, преломляются линии судьбы сентиментального солдатика Никиты, предсказывая восторг, трепет, трагедию, просветление и духовное перерождение, тем удивительнее представляется встреча с текстом, написанным жизнью.
Проза / Современная русская и зарубежная прозаПредоставляю вниманию читателя записки некоего молодого человека по имени Никита Ильин. Содержание этих записок показалось мне необычайно существенным. В этом романе о праведном юноше спрятана история посвящения души. История обретения и потери святого сознания.
Предлагаю читателю ознакомиться с этими записками, ничего определенного ему не обещая, но как бы приглашая проделать эксперимент над своим внутренним чувством интереса к другому человеку, во всем от меня самого отличному, но в чем-то, быть может, — как это ни покажется мне же самому странным — подобному мне! Иногда свежие строки дневника самоубийцы притягивают неудержимо, как магнит притягивает железные опилки. Что это? Сила искусства? Сила жизни? Сила человеческого характера, выявленная в совершённом действии, ошеломляющем в своей простоте и безумстве?
Выражаю благодарность своей коллеге Ладе Ивановой за составление преуведомлений для каждой из двадцати глав, на которые мы решились разделить непрерывный поток авторского текста.
Областной призывной пункт. Играет духовой оркестрик, усталые командиры равнодушными голосами муштруют неотесанных призывников. Вот-вот должен приехать САМ! Да, вот и он! Вот он! Вот…
С трибуны взволнованный подполковник машет оркестрику, чтоб замолкли, те, не замечая, дуют свое. Особенно старается дребезжащий дед-трубач. Вот уж умолкла труба, отбомбил барабан. Наконец одолели и деда. Труба оборвалась всеобщей ржой, генерал встречен достойно!
Нашего прапора фамилия — Удод…
Сегодня 25.05.1980.
— Люди уже по-летнему ходят в босоножках, в туфельках, а тут эти сапоги чистить по четыре раза на день…
30.05.80.
А мои сапоги уже отскрипели свое. Полторы недели они подпискивали, недовольные буквально каждым шагом моим, утихли теперь, смирились. Как птички чистят оперение свое, как животные раны зализывают — так и мы. Вчера работали на огородах: копали, пилили, выламывали ломом из старой дачи столбы — огораживали офицерью личные участки.
На крыше дачи — куколка, игрушка, голенькая. Сержант сапогом скинул ее, прыганул за ней. Ломом в живот с размаху, потом в голову… Всадил, выдернул. Разодранный «орущий» рот и неподдельная, «детская» радость парня.
Дикое поле. Второй день с утра до обеда скапываем траву в целях противопожарной безопасности.
В армии в отношении к женщинам безмерная пошлость и одновременно трогательное почтение.
Солдатские соцпрослойки: «молодые», «салаги» («духи»), «шнурки», «черпаки», «старики» («дедушки»), граждане. Мускулистые, говорливые, двадцатилетние, беззащитные солдатушки-ребятушки-стрижены-макушки.
— Так бы вся служба, да?! Валялись бы на лужайке, только есть бы нас приглашали.
Взвод развалился на лужайке у санчасти. Нас пригнали сюда на анализы
— Хоть бы их дней по двадцать пять, что ли, было в каждом месяце!
— Закурить есть, мужики?
— Еще один ишак пришел. Иди, чурка, отседа, нету у нас ничего.
— Совесть вы потеряли.
— Эй, опять руки в карманах! Я буду сам зашивать вам карманы. Прямо буду заводить в бытовку и зашивать.
Взвод, марширующий по плацу, ритмичен, как паровоз.
— Унанян! Готовь нос! Тебе пятнадцать писем пришло!
— Развратник.
Армейский клуб. Комнатуха. Черное пианино. Зеленая армейская дверь. Окно распахнуто в березы! В окне дождь, мокрые листья. Как вольно! Как свежо! Сижу на подоконнике, курю. Впервые за шестнадцать дней я могу просто слушать дождь.
К черту ремень!
К черту пилотку!
Лоб, грудь — свежести ветра!
Листик на ветке! Он дрыгается, как нога мальчишки, который сидит на ветке и отбивает про себя задорные такты.
Ладонь подставил лавине капель. Озерцо на ладони, прихлопнул его — брызги в лицо! Ветер рванул дерево, ветки хрястнули по стене!
Голоса! Голоса за дверью! Сразу тревожно. Все! Отрываюсь от окна, от луж, ливня, травы… Солдат.
Взвод, марширующий по плацу, схож, ежели по сапогам следить, со стригущей машинкой. Наголо.
— Ну что ты орешь? Ты здесь не в ауле, а в воинской части. — Из «газика» вытрясся полковник, командир части.
— Мужики, встали! Что вы сидите?! Встали! Надо ему честь отдать.
Потянулся полковник, крякнул, потряс правой ногой да и залез обратно. Публичное одиночество.
— Воины ислама! Пошли. Все. Ну че, долго мне ждать? — Это сержант-завхоз в прачечную нас загоняет. Смена белья.
Кричит:
— Я говорю, мешки берите!
И пошел счет. Растет гора белого, чуть влажного, пахнущего, горячего белья. Радость солдатская.
— Ложите так, чтоб скатать можно было. Вот так, потащили.
В прачечной вой, скрежет беспрерывно работающих машин. Полуголые потные ребята без передыху запихивают грязное, вытаскивают провернутое. Но вот один развалился прямо на тюках, курит — кейфует. Это «дедушка»…
— Эй, Чурик, ты сильно устал?
— Ой, билядь, голова болит.
— Э-э, если б ты нес то, что он
Тяжеленький, однако, тюк
Солдат живет перекурами.
13.06.80.
Нас посадили в электричку.
— Так, разобраться!
— Нам что? Мы ищем себе…
А на самом деле это ж трагедия какая: вся семья погибла.
Ноги промочил в болоте.
Перли сквозь лес, искали следов убиенных
— Лес… с ним шутить плохо, так же как со степью.
Обед. Расстелили плащ-палатки. Обжигаемся, чавкаем, гогочем и курим, напоследок всегда курим…
Два часа уже рыщем по оврагам. На комарье уж не обращаем внимания. Застывшая лава коровьего навоза.
— Стоять!
Перед нами овражище. Та-а-ам, в глубине, зеленая непролазность.
— Ну-ка! Разобрались цепью тут все!
Сквозь зелень — слепящая чешуя реки. Овраг — громадным колодцем зеленым.
«Выстрелы» пастуха. Коровки.
И мы:
— Лазарев! Крашилин! Ильин! Садыков! Садыков? Садыков! — надорванный голос сержанта.
— И зачем мы их искали там, в болоте? Ну-ка, потыкай, потыкай здесь. Может, чего и вытащишь. Ну, че встали?! Коров не видели?!
— Все наверх! Эй, войска, «наверх» команда была.
Отвесная стена крапивы. Задыхаюсь. Взобрался.
— Ста-а-а-новись!
Облака — как привязаны за ниточки к куполу. Выбрались к деревухе. Навозом пахнет. Колодец…
— Дайте, дайте, мужички, водички!
— А домишки ничего. Во махины богатенькие!
— Ста-а-а-новись! Хватит пить. Сапоги там, что ли, мыть собрались?!
Солдатушки прямо руками черпают в луже солнце и моют
— Пацаны! Там в огороде редиска! На-а-алетай!
— Ста-а-ановись! Лазарев! Крашилин! Ильин! Садыков? Садыков! Едить тебя за ногу! Отделение, шагом ма-а-арш!
Потопали.
Глаза уставились в мятые грязные сапоги «впереди идущего».
Прощальным дуэтом взорали собачонка с коровкой.
Вот и грузовик. Спрессовались в кузове.
Давай! Э-э! Поехали!
Так ничего и не нашли.
Помчали. Пыль в зубы.
— Предупреждаю — не прыгать, а слезать.
— Стаскивай плащ-палатки.
— Второй взвод, сконцентрировались вокруг меня, чтоб на каждый миллиметр квадратный было не менее трех кг.
— Урки! Свободная стая, едем домой щас с первой электричкой!
— А мы щас и едем домой. На два года у нас дом.
— Широков, Широков, слушай загадку. Вот чего будет, если земля закрутится быстрей в пятнадцать раз?
— Чего-о? Не знаю.
— Получишь ты завтра аванс! Га-га-га-га-га-га!
Сидим на траве, ждем электричку. Солнце уставилось в нас и лупит во всю жарь. Облако наплыло на него и засияло, засверкало невыносимым медленным блеском.
14.06.80.
Скребем олимпийский объект. Затейливое здание из красного кирпича.
Солдатики-муравьи обрабатывают плиты перед зданием: выметают, поливают водой. Здесь же гражданские. Снуют прорабы. Девчушки-каменщицы. Пыль, грохот, сип машин.
Во! Бандуру пригнали, махину! Мосгорэкспорттранс. Приехал грязь собирать. Нагрузили. Грязь
Ф-ф-у, пыль в глаза. И руками-то не протрешь. Желтые руки какие-то, шершавые.
— Товарищ старший лейтенант, вон видите тот грузовик? Мы ж его за пятнадцать минут нагрузили вместо экскаватора.
Мне нравится смотреть на свои руки, загрубевшие в работе. Сижу сейчас на только что подметенном мраморе, перекуриваю и изучаю линии левой ладони, «проработанные» пылью. Будто бы резче обозначилась линия жизни. Какое обилие морщинок. Ха! у меня должна родиться девочка! Девонька!..
Заканчиваем работу, сворачиваем шланги, докидываем последние куски пыли в грузовики. И с завистью
Сержант:
— Эй ты! Вон там лопата стоит. Берешь лопату и вот этот весь мусор перекидываешь сюда. Быстрее сделаем, и все!
Сделаем… Мы пахали…
15.06.80.
Идет вечерняя поверка.
Ноги гудят, пятки посинели, отвердели. Подковала меня служба.
— Ильин!
— Я!
— Толин!
— Я!
Нет сил писать. Спать. Спать. Спать.
Принял присягу.
Урны, что прижались к казарме, до краев набиты огрызками, обертками, фантиками, пустыми бутылками…
Родительский набег.
От пуза наелись.
16.06.80.
Лейтенант:
— Старший сержант Дмитриев, ты сегодня отрулишь взвод до столовой, понял.
Ефрейтор
— Заправляем, как положено мундиру. Я щас буду пра́вя́рять и… выябу! Пять минут отбой! Через пять минут я кого увижу в туалете, будут работать. Понял, да? Этот чей мыло? О — два! Одно — Тураева! Понял, да? Ай-ха-ха!
Башка у него будто размашисто вырублена из пня, волосики коротенькие, впрочем, как и у всех нас, рот всегда приоткрыт, ноздри раздувает, и оттуда вылазят черненькие кустики. Фельдмаршал, да и только!
Свет вырубили, пишу в темноте. Скрип коечный медленно затихает, сейчас пойдет соп, храп. «Отбилась» рота.
И вдруг:
— Слушайте все! Завтра чтоб все были на утреннем осмотре в майках!
Ночь — единственное время, когда солдат может побыть наедине с собой. Словно выныриваешь. Милая, родная моя, я всегда, засыпая, думаю о тебе.
Утро. Политзанятие:
— Запишите тему: «КПСС о ком-ком отношении к труду и соц. собственности. Значение, особенности ратного труда воинов армии и флота». Устранение эксплуатации человека человеком В. И. Ленин считал одной из важнейших особенностей труда при соц-ме. «Впервые после столетий труда на чужих, подневольной работы на эксплуататоров, — писал Ленин, — явл. возможность работы на себя и, притом, работы, опирающейся на завоевания новейшей техники и культуры. При социализме труд носит всеобщий, обязательный характер. В процессе созидательного труда у сов. людей воспитываются такие качества, как соц. кол-изм. И, кроме того, тов-ая взаимопомощь, а также бережное отношение к общественной собственности…» Разговоры отставить!.. «Социализм провозглашает труд первейшей обязанностью человека перед обществом, при соц-изме честный труд неразрывно связан с организованностью и дисциплиной…» Вот так! А у нас тут столько бездельников сидит, особенно тех, кто не хочет ничего делать. Так вот, я вас всех по нарядам распределю, и будете у меня в нарядах торчать до тех пор, пока войсковой приемник не распустят. А кто плохо будет работать, тому, соответственно, побольше нарядиков. «Наш лозунг должен быть один, — говорил В. И. Ленин, — учиться военному делу настоящим образом!»
Дощатый пол,
В тебе родился сад,
Надраенный солдатскими руками,
Ты заблестел — и вдруг узнал солдат
Себя в саду
Стоящим
Вверх ногами.
19.06.80.
Стою в противогазе «на тумбочке». Я дневальный. По части объявлена боевая тревога, все еще вчера умчались на объект.
— Кейфовая штука — тревога.
— Когда самому не бежать.
— Во всяком случае, сортиры хоть не моем, и то — хлеб.
Ночь с 19-го на 20-е.
Вернее, раннее-раннее утро.
Докурил примку. Синеватый дымок скашивался рассветным ветерком и мгновенно уносился от меня.
Птицы цокают.
По плацу бродят черные существа
Трясогузка, что ли, свистанула? Длиннохвостка села на провода.
Я только-только сменился с поста дневального.
Три часа утра.
Лес вторгся в часть птицами, чистым свежим холодным воздухом, росой, комариками…
— Двери закрыл?
— Ой, забыл, щас!
— Спать пошел?
— Да, хоть несколько часов соснуть…
Сапоги стянул, размотал портянки, ноги тру, настоявшиеся, загрубевшие. Пусть подышат.
Казарма непривычно тиха. Никто не храпит, не сопит, не скрипит. Укутаемся в одеяльце синее, байковое. Как мирно кричат птицы!
— Я туда прибежал полутрупом.
— Там за многих несли карабины. Аккубардия пробежал полдороги и сдох.
Старшина:
— Ну, вы сегодня обижаться не будете, если я вам сегодня постелю чистые простыни, а завтра в баню. Опять ты матюгаешься! Отвыкай, блядь, отвыкай!.. Тебе толчки чистить!.. Плохо ли, мало ли, старшина ваш, ебоноть мать, все-тки имеет восемь медалей!
Хрипловатый ласковый голос. Лысинка под фуражкой.
— Двадцать пять лет отдал, много ли — мало ли, пора на покой… А я теперь, ребята, ебоноть мать, на все уже… бросил!
Глаза круглые. Упрямо так смотрит, не мигаючи. Рот — два зуба по краям пещеры. «Вот на дембеле и вставлю, е. м.!»
Фуражку снимет, лысинку почешет, и давай матюгаться:
— Чтоб койки были заправлены, как кирпичики, е. м. Я в сорок седьмом году делал молоток ноль целых там, хрен десятых, а в армию ушел — у меня уж был седьмой разряд! А потом думаю, на хрена все это нужно!
Взвыло!
— Всем рассаживаться на программу «Время»!
— Та-а-ак! Вы что, меня не поняли?! Ста-а-ановись! Равняйсь! Смирно! На программу «Время» ша-а-агом марш!
21.06.80.
Жарища!
