Читаем Мое частное бессмертие онлайн бесплатно
Мое частное бессмертие
Эпос и историческая сага – на языке поэзии. Основной вопрос философии – спетый чистым голосом. Это всё – «Моё частное бессмертие»… Картины романа увидены разными глазами и озвучены разными голосами. Написанный в форме дневниковых заметок разных людей, часто не ведающих, что они связаны между собой или родством, или судьбой, поэтический роман Бориса Клетинича охватывает почти весь ХХ век, а действие перемещается в разные города и страны: довоенная Румыния – Советская Молдавия – блокадный Ленинград – Москва 80-х – филиппинский город Багио, где идёт шахматный матч века «Корчной – Карпов». Роман создавался два десятилетия.
Проза / Современная прозаИерусалим, 1971 г. Изд-во «Рабочий народ»
Исходящая почта
12.01.1971
В комитет международной литературной премии
Goethepreis der Stadt Frankfurt, Франкфурт, ФРГ
17.02.1971
В специальное жюри литературной премии Pontificia Universit`a
Urbaniana – Via Urbano VIII, Roma, Италия… В Его Святейшества
Папскую академию изящных искусств и литературы
24.10.1971
Издателю – Гл. Редактору World Literature Today. Спонсору Neustadt
International Prize for Literature… Oklahoma, US
В детстве, то есть ещё прошлой осенью, я не могла дождаться Ужасных Дней[1]: папиного лесного мёда, игр в салки-догонялки на балконе синагоги, ночлега в шалаше…
А теперь досадовала на них.
Физкультура, вокзал, кино… – всё остановилось по их милости.
Виды мои на «всё» были самые весёлые:
– я с отличием окончила 7 классов и была принята в гимназию m-me Angel,
– 2 раза в неделю гимнастировала в башне «Маккаби» на 3-м этаже (обруч и лента). Полгорода мечтало побывать на 3-м этаже и забегало передо мной на дорожки,
– мне исполнилось 16, и – ура! – я теперь считалась «молодёжь». А если ты считаешься «молодёжь», то – гуляй себе где хочешь! Хоть на Иваносе, хоть на Трех Полянах! Хоть на озере Иванча! А на обратном пути ты обязательно встретишь gens d‘armes (жандармы полиции –
Но самое главное – это вокзал!
Вокзал – это ещё веселее, чем 3-й этаж.
Смотреть, когда окаменеет воздух, упрутся животные облака и… трам-ту-тум… трам-ту-тум… der-reichseinbahnen locomotiva «Яссы – Кишинёв» вырастет на глазах, как большое дерево из малой косточки, трам-ту-тум… трам-ту-тум…
Когда-нибудь он увезёт меня в… ну нет, об этом рано.
Ещё мне предложила дружбу
Её дядя – тот самый шпендрик[2], хозяин «Comedy Brody» на Торговой.
В детстве я думала, что он и есть Шарло[3], только переодетый.
Ха-ха. Смешно.
Но сама Изабелла выскочка и задавала. Конечно, если я приму её дружбу, то Шарло будет веселить меня, когда я захочу. Хоть 7/24.
И у Греты Гарбо не останется от меня секретов…
Но я ещё не решила.
Ещё мне нравится Нахман Л., футболист и казначей команды «Халуц» («Первопроходец» –
Ещё родители поговаривают о том, чтоб повезти нас с Шуркой (это мой брат!) в Констанцу к морю, а я никогда на море не была…
Но настали эти Ужасные Дни.
И всё остановилось.
Другим не запрещают ничего (взять моего папу – он как сидел, так и сидит над своими тетрадками), а мне всё-всё. Тренироваться с обручем и лентой в саду – и то бабушка запретила.
Бабушка была недобра. Не жалела нищих. Никого не любила, кроме нас. Но в Судные Дни она делалась пуглива. Уединялась у себя за шкафом и бормотала там по-древнееврейски.
Я спросила: «Бабушка, а какое из наших окон смотрит на Иерусалим?»
Она рассердилась и назвала меня бездельницей.
Бездельница?..
Неправда!
Вот мой табель.
Trigonometrie, Algebra, Literatura Romana, La Grammaire Francaise – все на «отлично».
А если этого мало, то я ещё и
Много вы знаете
Лично я не знаю никого (кроме себя!).
У меня три ученицы по 10 лей за урок! Две местные, а третья аж из С
Вот и делайте выводы! Водили бы её к бездельнице из такого далека?
И при всём том я верю в Иерусалим, в море, и в Грету Гарбо, на которую я похожа лбом и глазами.
А бабушка ни во что не верит. Даже в письмо от Льва Толстого, полученное папой. Она понятия не имеет, кто такой Лев Толстой, и всё равно считает, что письмо поддельное.
Тем смешнее показалось мне гремучее внимание, с каким она в миллионный раз слушала Ёшку Г., бывшего папиного компаньона.
Вруна и грубияна. Про то, почему он в бога не верит.
Hашла кого слушать!
Этот Ёшка давно покинул уезд. Никто не в курсе, где его носит круглый год. И только осенью, на исходе Ужасных Дней, он снова тут. Ест и пьёт у нас всю неделю! Храпит заливистым храпом в шалаше. А ведь из-за него наша пасека погорела: клещ высосал её.
…Мама принесла обед: салат, селёдку, потом суп, жаркое, но Ёшка объявил: «В животе перемешается!» и стал есть жаркое с селёдкой.
Ел он жадно, без удовольствия. Все 10 пальцев в жиру. И лицо его оставалось нервным, серым.
Не понимаю, зачем мы терпим его.
Сейчас он всё съест и станет хвастать. Про то, что в Черновцах у него пасека на 1000 ульев. И клещ их не берёт. И гнилец ни разу не пошёл. И что во Франции едят только его мёд. И никакого другого. И из Америки уже заказы идут.
А последний номер программы – почему он в синагогу не ходит.
Это про Гусятин.
Негодяй! Из-за него мы без ульев. Только борти в лесу. Да и там лесораму строят. И если б мама не научилась шить комбинации и лифчики, убирающие живот, то на что бы мы жили?
Уф-ф-ф!
Я сижу с конспектами и готовлюсь к уроку с девочкой из С
Когда-то он держал буфет при русской батарее. Пил вино и ел трефное с казаками. И вот он увидел, как в Гусятине русские казаки согнали евреев на базарную площадь, потом приказали раздеться догола и танцевать друг с другом.
– Мужчин и женщин? – не поверила мама (ха-ха, всё как в прошлом году!).
– Угу! – Ёшка стал ковырять пальцем в зубах. – Потом заставили ездить верхом на свиньях… у которых течки нет!.. потом стреляли!..
Я прекрасно помнила, какие ещё последуют «потом», но не верила ни единому слову. Просто Ёшка ленив для Судных дней.
Вот и хватается за свой Гусятин – чтобы не поститься и в синагогу не ходить.
Следующие «потом» были про то, как:
– …поливали керосином еврейские дома…
– …увозили телеги награбленного с тех пепелищ…
– …а одного еврея вздёрнули на виселице за шпионаж (чихнул 3 раза – апчхи! апчхи! апчхи! – когда германский аэроплан в небе пролетал!)…
А в Сагадоре… якобы… женщинам отрезали груди (за то, что у свиней течки нет).
Но про Сагадор мне не придётся услышать: меня прогонят из шалаша.
Тут я посмотрела на бабушку.
Слепое лицо её едва выгребало из темноты.
Но с самых донцев старого её лица, обращённая на Ёшку, завивалась мышца взгляда такой оголённой силы, что я испугалась.
Ёшка сидел спиной ко мне, и спина его выдавала, что он утомлён, сыт. И что ему не терпится уйти. До следующего года.
Но тогда зашуршало в абрикосовых взвосях в нашем саду. Клеёнка надулась на шалаше. Быстрый ливень пошёл.
– А в Сагадоре они стали хватать женщин прямо на улицах! – добавил Ёшка, и нахальные глаза его в обмаке сагадорских видений стали скучны.
– Шейндел, выйди! – накинулись на меня мама и папа.
Ну вот! Что я говорила!
…В саду мальчишки собирали разбитый велосипед мануфактурщиков Тростянецких. Они нашли его на городской свалке и с победными воплями вкатили в лопухи в наш сад.
Мой брат верховодил сборкой.
Дождь мыл колючую полсть акации.
Кошёлка зелёных орехов, ворованных в лесу, была спрятана под порожком сарая, мальчишки зубили их без остановки. Мой брат сделал рукой широкий жест – чтобы и я зубила (ага, и выпачкалась вместе с ним, и его меньше ругали!). Но я сказала: «Отстань, Шурка!»
Бабушкино лицо, обращённое на Ёшку из темноты, стояло у меня перед глазами.
Не спалённые дома Гусятина, не отрезанные груди женщин… а только бабушкино лицо.
Я утешала себя тем, что бабушка неграмотна, а Ёшка врёт.
Бабушке 60 лет, и она никогда не покидала Оргеев!.. А Ёшка такой врун, что, когда он говорит «Доброе утро», я иду на улицу и смотрю, что же там на самом деле – утро или ночь.
Разобранные педали, руль, колёсная цепь валялись на тёплой тряпке. Лицо моего брата в чёрных стрелах от ореховой сажи было недовольное, но тайно-счастливое. И у мальчишек, его друзей, лица были злые, заляпанные ореховой сажей, но все счастливые, просто-таки светлые от счастья.
Они говорили про то, как соберут велосипед и покатят в Иванчу, и спорили, кто первый скатит к воде с лесного склона.
От волнения голоса их стали грубы. Их пугало, что братья Тростянецкие, узнав свой велосипед, могут потребовать его назад. Hа что мой брат объявил, что в таком случае он отваляет обоих братьев в пыли.
Он такой драчун, этот
И потом…
Одного взгляда на мальчишек хватило бы, чтобы понять: не было никакого Гусятина. Как не было Междуречья, Месопотамии, Эллады, Рима, про которые мы учили в гимназии.
Помню гравюру: виадук Карфагена, разрушенный римлянами. Её показал нам Пётр Константину Будеич, профессор истории.
Вот и Гусятин был как та гравюра.
Ещё профессор Будеич показал нам греческую вазу: Ахилл оплакивает Патрокла.
Вот и Гусятин был как та греческая ваза.
А в нашем дворе воздух, точно взятый из-под сита, низко слёг после дождя, пахучий до коликов. Острая трава у сараев тытилась от свежести. Безгрудое дерево осело, затяжелев от воды.
Нет, жизнь была благом, благом. Несмотря на Гусятин.
И хотя учебник истории твердил о бедствиях и разорениях, попалявших человечество в каждом веке… жизнь была благом даже с учётом Гусятина.
Миръ был сотворён заподлицо со мной, и не раньше, чем я родилась.
Вот именно!!!
Ведь если бы жизнь не была благом, то ни кино, ни море, ни бегущий юноша-футболист не сделали бы меня счастливой.
А я без подсказки чувствовала себя счастливой.
И потому мне жаль было нескончаемых трёх недель осенних праздников.
Chantal. Мальчики. Greta Garbo. 1932.
Девочки с мальчиками!
Все мои подруги тотчас загорелись ехать в Палестину. А я?..
Ну, мне это не светит. Из-за папы.
Дело в том, что садовник Шор повёз туда наш мёд… и не продал ни ложки!
С тех пор папа и слышать не хочет о Палестине.
«Нем’н де кой аф’м бойден!» (
Но только мёд тут ни при чём!
Мёд – это для отговорки.
Просто мой папа домосед и не интересуется ничем, кроме своих тетрадок (тетрадки, гм, тоже побывали в Палестине… с тем же успехом!).
Ну и ладно.
По-моему, это глупо – тащиться в Палестину ради мальчиков, когда у меня этого добра – целый гимнастический зал в «Маккаби». Hа третьем этаже!
Мои подруги считают, что все мальчики ходят туда из-за меня.
Не спорю: они неумелые гимнасты.
Особенно
Впрочем, мне нет дела.
Ещё мои подруги уверяют, что я завиваю волосы
Ха, рассмешили!
Ещё не родился человек, ради которого я стану выделывать что-то особенное со своей внешностью.
И потом, я реалист. Эти влюблённые мальчики, эти неумелые гимнасты, уже давно спланировали наперёд. Самые толковые из них откроют докторские кабинеты, адвокатские бюро. Они все до единого женятся на обезьянах с приданым. А меня Ёшка разорил.
Но зато…
Зато я одна из лучших учениц в женской гимназии.
Нет, я самая лучшая.
И потому:
– я
– тетрадки и книги достаются мне за так, а обезьяны платят по полной,
– я готовлюсь в докторскую школу в Кишинёв (ну вот, проговорилась!), а обезьяны целый век скоротают в провинции.
А ещё у меня пальцы рук, как у Греты Гарбо: водорослевые, удлинённые.
И ещё…
…меня…
…выбрали…
…(я не шучу!!!)…
…меня… выбрали…
…ох-х…
…королевой бала… (правда!!!)
Дело в том, что в городе давали бал (в честь какого-то
И вот что из этого вышло!
В «Маккаби» было собрание с оркестром.
Зал убрали в белое и голубое.
Тростянецкие, Гульды, Воловские, M-me Резник с мужем, весь beau mond был тут.
Объявили сбор средств на Палестину…
…из оркестра выхлопнуло музыкальное пламя…
…прямо целый огненный язык тарелок, труб и литавров…
…распорядитель подал знак…
…и мы с Аркадием П. из выпускного класса выступили из портьеры…
…и двинулись со своей коробкой среди столов…
Аркадий П. был такой красивый, видный, что за столами все отвлекались от десерта и бросали деньги в коробку.
В ответ мы прикалывали бело-голубые флажки к пиджакам и платьям.
…потом закудрявились скрипки перед тюлевым занавесом…
…я оглянулась на их взволнованный шум…
…«Выбираем королеву бала!» – объявил распорядитель…
…и тогда я услыхала
…я?..
Я???!!!
Как во сне, я подставила голову под венок.
Аркадий П. стал отбирать у меня коробку с пожертвованиями, но я вцепилась в неё мёртвой хваткой. Все смеялись.
Только один человек не смеялся, не аплодировал со всеми: M-me F. из секретариата гимназии. Она протиснулась ко мне и прошипела, не отмыкая губ: «Посмотри, который час! А ну-ка, марш домой сию минуту!..» Действительно, я забылась, как Золушка. 9-й час[4] исходил.
Но испуг мой не остался незамечен.
Подскочил худощавый мужчина в смокинге.
Азарт плескался в его глазах.
– Ve rog, fac'ee o exceptie! (Прошу Вас, сделайте исключение!.. –
Он был такой весёлый, самоуверенный, что я застыла в робком ожидании.
Увы, она и слышать не хотела.
Тогда сам распорядитель бала вызвался доставить меня домой. Но худощавый мужчина в смокинге опередил его.
Городок был тёмен.
Даже променад с городским сквером – и тот оскорбительно тёмен.
Подкатываем.
Вылетаю из двуколки.
Смотрю: Шурка на голубятне.
Я ему: ты кого тут высматриваешь в темноте?
