Читаем Осенние жаворонки онлайн бесплатно

И жара стояла, и путь был неблизкий, но из больницы домой Павел Кузьмич шел пешком. Встреча с лечащим врачом вывела его из равновесия: врач сказал, что операция сыну после консультации с профессором-кардиологом отложена, а после курса лечения, не исключено, что ему дадут инвалидность… Лысоватый, жилистый, с лицом сплошь красным, как от застарелого ожога, в рубашке с засученными рукавами, Павел Кузьмич шагал неспешно, опустив голову и не глядя на встречных.

Минут сорок заняла дорога, а он все равно не решил, сказать жене правду об Игоре или смолчать. «И откуда Игохе такая напасть, — думал он. — В армии служил, комиссии проходил… И работал, не жаловался. Ну-ка ежели на инвалидность теперь! Жениться парню пора. И неспроста, видно, выпытывал доктор, не было ли в роду у нас с пороками сердца, или этих… хронических алкоголиков! Ну да что уж теперь…»

Он открыл калитку своего дома, немного сдвинутого вглубь от улицы, и по утоптанной дорожке, вдоль низенького заборчика, прошел к крыльцу. Дом был бревенчатый, на кирпичном фундаменте, с палисадником; обшитое досками крыльцо, над которым как фамильный герб — кузнечную наковальню и от нее веером лучи — самолично вырезал Павел Кузьмич до войны еще.

Рыже-черная дворняга по кличке Дик кинулась навстречу хозяину, он кивнул ей, точно равноправному члену семьи.

Вышла на крыльцо супруга, Настасья Авиловна.

— Что, отец? Как там Игорь?.. Что врачи говорят?

Только растерянность и мелькнула на потном его лице, когда подавал жене целлофановую сумку из-под передачки.

— Что врачи? Выпишут на днях. А он ничего. По рыбалке, говорит, соскучился… Дай-ка умыться.

Настасье Авиловне порядком за пятьдесят, но выглядела она моложаво и была разворотлива, легка на ногу. Павел Кузьмич оглянуться не успел, как она вынесла таз с водой и поставила возле заборчика на табуретке, в тени высокой березы, подала мыло и полотенце — летом хозяин любил мыться во дворе.

Он помылся, утерся не спеша и присел на крыльце, подождал, пока жена прибрала после умыванья. Скоро и она села рядом с ним, — щеку рукой подперла, пригорюнилась. Непривычно им было оставаться вот так, вдвоем; всю жизнь полон дом, дети да дружки ихние, подружки соберутся, гвалт подымут…

— А когда на днях-то, не сказывали? — прервала молчание Настасья Авиловна.

— Да на неделе, должно.

— Неужто и на работу сразу выпишут?

— Не должно. На больничном, верно, побудет.

— Тебе тоже вот на пенсию: будете по дому хозяйствовать. В отпуск Игорь все равно собирался. Тебя не уговаривают поработать?

— Отработал свое. У нас цех-то — не шуточки. Болванки раскаленные поворочай, покидай смену-то!

— Дак неужто, — согласно сказала она. — И то, чуть, по ночам дергаться стал. Сходил бы в больницу.

— А ну тебя, — с досадой проворчал он. — Да, вот: Игорь Вальке написал, чтобы домой ехал.

Валентин, младший сын, в армии отслужил, — дома не приглянулось: уехал в Казахстан, после в Башкирии объявился.

— Хорошо бы послушался Валентин. Чего уж ему по чужим людям, — сказала Настасья Авиловна со вздохом и поднялась. — Ужинать уж будем, как Юля прибежит…

Юлька в прошлом году окончила десятилетку и поступила на фабрику. Четвертым был у Рядновых старший сын Виктор, который тоже работал на заводе, но жил отдельно, своей семьей.

Хозяйка ушла в дом. А Павлу Кузьмичу вспомнилось, какой Настя в девках была…

В не столь отдаленной деревне Гонобоблево у Кузьмы Ряднова, колхозного кузнеца, было три сына — Гордей, Павел, Матвей. Старший, Гордей, первым курсы трактористов окончил, первую тракторную борозду на поле проложил. С ним и гуляла Настя. А Павла высмеивала всячески, и от этих насмешек в душе у него набирало силу какое-то нескладное чувство любви и нетерпимостей к ней. Годы не стерли в памяти ту непреднамеренную встречу, которая и соединила их навек. До мелочей помнится Павлу Кузьмичу копнушка клевера у конюшни, сладостно-медовый дух вянущих листьев, розовых и красных головок. До вечера еще далеко, кто были у конюшни, на обед подались. Настя лежит у подножья копнушки, кидает в присевшего наотдале Павла головками клевера и поддразнивает: «Пашка-Павлуха — лохматое ухо!» Он боком, неуклюже подвигается к ней, грозится: «Вот я тебя ужо сграбастаю!» А она в ответ знай смеется: «Оченно ты мне нужен!» В неуправляемом своем отчаянии он надвинулся на нее, ослепленный и оглушенный ее глазами, раскрытыми влажными губами и этим глубоким, обволакивающим смехом… Это нечаянное, как гром грянувшее сближение и определило их дальнейшую судьбу: через недолгое время подался Павел в город, а там и Настя за ним. Стали работать вместе на строительстве экскаваторного завода. Потом, когда стройка к концу подошла, выбрал Павел по примеру отца кузнечное дело — и на всю жизнь. Года за три построились сами, дом в поселке поставили, не хуже других в порядке…

Настасья Авиловна сходила к колонке за водой, внесла по ступеням, не колыхнув, полнехонькие ведра. Выглянула, прервала размышления Павла Кузьмича.

— Ты бы отдохнул шел, отец.

Ни слова худого не сказал о состоянии сына Павел Кузьмич, но Настасья Авиловна по каким-то приметам догадалась, что дело неладно, и чем дальше, тем больше она испытывала беспокойство, которое, впрочем, старалась не выдавать. Она заговорила о младшем сыне Валентине: если, мол, приедет, так хоть на первое время ему послабление дать, не строжить. Чтобы обвыкся, ужился дома.

— Пускай хоть на голове ходит? — заметил Павел Кузьмич.

— Да не о том я, пра… Вот уж, слова тебе не скажи!

— И без прений! — как отрезал Павел Кузьмич.

Когда он начинал говорить такими словами, Настасья Авиловна умолкала.

Оставшись один, Павел Кузьмич решил поглядеть машину, что-то не ладилось с зажиганием. Гараж у них стоял сбоку от крыльца — обитые железом ворота на улицу, а со двора еще дверь, и окно сделано, так что светло, удобно для ухода за машиной. «Москвич» у них был от Гордея Кузьмича, старшего брата, отставного полковника; когда тот по слабости здоровья не смог уже водить автомобиль, он наполовину продал, наполовину подарил его брату, чтобы деньги не сразу, а — по возможности. По этому случаю младший, Матвей Кузьмич, оставшийся в деревне, был на братьев в претензии, полагая, что ему бы в деревне машина более к делу вышла.

Павел Кузьмич переоделся в сенцах, открыл гараж. Здесь верстак с тисками, полки с инструментом, здесь пахло бензином и смазочным маслом, здесь стоял бежевого цвета «Москвич»… В гараже да в саду Павел Кузьмич любил проводить часы досуга.

С пиджаком на руке Игорь подошел снаружи к раскрытому окну своей палаты. В окне торчали головы — он помахал им свободной рукой.

— Счастливо оставаться!

— Давай, больше не попадай сюда, — сказала одна голова.

— Да уж постараюсь.

— А говорил, своя машина! — с подначкой добавила другая.

— Отсюда лучше всего своими ногами!..

Дома он немножко перекусил, в угоду матери, которая как будто считала, что в больнице голодом морят, и вышел во двор. Он поиграл с Диком, заглянул в гараж, посидел на скамеечке под березой и направился в сад.

Здесь порхали воробьи, шевеля листву, в траве пиликал кузнечик. Солнце освещало зелень и наливающиеся плоды, тени плавно колыхались под ногами; сладостно, горьковато пахло вянущей травой, яблоками, укропом.

Потом он вернулся в свою спартанскую комнату — столик, этажерка, две железные койки, — и только хотел прилечь, как вошел старший брат Виктор. Он кивнул, сказал «привет» и сел на кровать у окна.

Для начала Виктор сообщил, что федерация футбола будто бы дискутирует вопрос, не сделать ли шире футбольные ворота. А то де наши нападающие совсем забивать голы перестали!

— Так я тебе и поверил! — насмешливо отозвался Игорь.

У него были три страсти — рыбалка, автомобиль и футбол; по поводу последнего Виктор и любил раззадорить младшего брата. На сей раз они, точно по уговору, спорить о футболе не стали. Виктор взглянул на часы, сказал:

— У нас совещание отменили, вот я и вырвался пораньше. Звоню в больницу, отвечают — выписали тебя. Как самочувствие?

— Сносное, — отвечал Игорь, внутренне приготовляясь к разговору не совсем приятному.

Он предполагал, что Виктор заявился сюда прямо с завода не для того только, чтобы справиться о самочувствии да поболтать о том, о сем. Были у него основания для другого разговора. Игорь сам хоть и работал в механическом цехе, но знал, что на обрубном участке в литейном, где Виктор мастером, многое не ладилось. И он написал заметку в газету — о том, что здесь нужны реконструкция, современное оборудование, усиленная вентиляция. За просчеты в организации труда, за текучесть кадров и за плохие условия на рабочих местах прошелся по адресу не только дирекции, начальника цеха, но и своего брата, мастера В. Ряднова.

Встав перед этажеркой, Виктор скользнул взглядом по корешкам книг и обернулся к брату.

— Ты что это сор из избы выносишь? — спросил он нарочито невозмутимым тоном.

— А точнее? — проговорил Игорь.

— По принципу — бей своих, чтобы чужие боялись?!

— Ты имеешь в виду ту заметку в газете?

— Надоть же, проницательный до чего — без подсказки догадался! Удружил… на весь завод.

— Я думал, в больницу прибежишь ругаться. А ты ничего, проявил выдержку!

Виктор смутился и, отвернувшись к окну, сбавил тон:

— Ты извини, что не выбрал времени… навестить в больнице. Совсем закрутился. Я понимаю, ты этой статейкой как бы запасную подпорку мне поставил… Но другие-то по-иному судят? Они тут мой расчет подозревают. Наклевывалось у меня на термический участок перейти, а теперь — шиш!..

Сцепив за спиной руки, Игорь качнулся вбок, и бледное, округло-полное лицо его сделалось грустным.

— Медвежья услуга получилась?

— Да ладно, переживу я, — отозвался примирительно Виктор. — Потопал к дому, не то Таисья в розыск ударится.

Жену брата Таисью Игорь шибко не уважал: женщина она была вздорная, Виктора держала на коротком поводке, и если уж заявлялся он домой, то вырваться ему оттуда непросто — на дыбы она встанет, скандал закатит, а одного никуда не пустит.

— Она еще не пронюхала… о твоих рандеву с Сакулиной? — спросил он.

Виктор обернулся к нему и подобрался, как перед прыжком.

— Ты что? Ты на что намекаешь?

— Ладно, не ершись, — охладил его Игорь. — Все между нами.

Но не тут-то было, Виктор завелся.

— В тебе не говорит ли зависть неудачника… по этой части? — желчно пробормотал он.

У Игоря обвисли плечи, краснота по щекам пошла.

— Один — ноль, — обронил он. — Только неясно, в чью пользу.

— Сорвалось, извини, — буркнул Виктор. — Нервы…

По дороге домой Виктор думал о том, откуда брат знает об Але Сакулиной. Еще нет у шубы рукавов, как говорится, а уж слушок циркулирует!

Он приметил Алю в техническом отделе заводоуправления с осени, но впервые более-менее по-дружески поболтали лишь на первомайском «огоньке» в заводском клубе. Тогда Виктор и в провожатые к ней набился. Он пребывал в полу-хмельном состоянии и говорил возвышенно и проникновенно, душа нараспашку, — о себе, о заветной мечте встретить близкого по духу человека и полюбить чтобы горячо, на всю жизнь. С того вечера у них с Алей возникло взаимное расположение; в одну из встреч Виктор сказал, что формально женат, но с женой не живет…

На площадке перед дверью Виктор помедлил, прежде чем достать ключ. Третий год жил здесь, в квартире со всеми удобствами на третьем этаже панельного дома, а все не мог привыкнуть. Было такое чувство, особенно летом, словно он на постое: на лестничную площадку выйдешь, и ты уже не на своей территории. А дома, у родителей, выглянешь на крыльцо, и вокруг — продолжение дома: трава по обочинам дорожки, цветы, береза над головой — покой дорогой, как любит говорить мать.

Таисья была дома. В бордовом, с ярким рисунком платье-халате, с тряпкой в руке, она обозревала стены и пол. С нехорошим предчувствием Виктор тоже окинул взглядом желтые обои на стенах и давно не беленый, с потеками потолок.

— Опять пролили сверху? — предположительно проговорил он.

— Нет. Почему ты так решил?

— Да вид у тебя… шибко воинственный. Атакующий!

— Сам на себя погляди, тоже мне!.. — ворчливо отозвалась она. — Что рано сегодня?

— Вот и угоди тебе: поздно придешь — нехорош, рано — опять негоже!

— Уж и рад придраться! Я к тому, не случилось ли на участке чего.

— Почему на участке должно что-то случиться?!

— У тебя же не участок, а роман… с приключениями.

— Какой роман? С чего ты взяла?!

Он лихорадочно стал придумывать, как бы увести разговор с нежелательного направления. Неужели Таисья что-то пронюхала? Тут надо держать ухо востро.

Она, словно насладившись его растерянностью, после паузы продолжала с прежней укоризной:

— То авария, то простой… А как смену кончать, то и аврал!

Он перевел дыхание, отбросил с потного лба волосы и через силу улыбнулся:

— Аврал, простой… У нас не канцелярия, не шарашкина контора — завод!

— Пора и о доме подумать, — сказала она с укоряющей ноткой. — Будем делать ремонт в квартире!

— Этого только не хватало! — проворчал Виктор и сел на диване, с краю, как на минутку заглянувший посторонний человек. — На участке реконструкция намечается. На курсы повышения квалификации меня хотят послать — а ты с ремонтом! Надумала!

— Я так и знала! Тебе все домашнее до лампочки. Реконструкция, курсы!.. И так дома не бываешь, как квартирант живешь. Андрейка, погоди, тебя признавать перестанет!

Он с обреченным видом махнул рукой и ничего не сказал ей в ответ.

Всю смену в прокопченном кузнечном цехе дым столбом и канонада: стук и грохот молотов, брызги искр от раскаленных до солнечного свечения заготовок, багровые сполохи печей.

У Павла Кузьмича молот самый мощный в цехе, трехтонный, — массивное орудие на двух станинах, с косыми желтыми полосами по бойку. К концу смены они с подручным Ефимом Бобылевым повыдохлись. Открыв заслонку, Ефим вытащил из печи, как сгусток огня, увесистую болванку, перекинул к молоту. Пока Павел Кузьмич, ухватив болванку клещами, перетаскивал ее на наковальню, Ефим задвинул заслонку и прикрутил вентиль подачи газа.

— Последняя, что ль? — крикнул Павел Кузьмич.

Ефим молча кивнул. Грузный с небритым, закопченным лицом, он находился в рассеянном полусонном состоянии — устал.

С первым же ударом их молот приглушил все остальные звуки в цехе. Павел Кузьмич поворачивал меж ударами светящуюся болванку, вытягивал ее в длину, придавая форму оси.

Он бросил малинового цвета поковку на песок, к другим таким же, уложенным у станины молота, и снял рукавицы; затем подвинулся под прохладную струю от гудевшего вблизи вентилятора, стащил с себя брезентовую куртку. Эти дни им с Ефимом приходилось туговато, так как второго подручного Колю Петренко послали на сенокос в подшефный колхоз.

— Ну что, Ефим, дальше живем? — обратился Павел Кузьмич к Бобылеву. — Ты не выспался сегодня? Или с женой не поладил?

— Нет, ничего такого, — ответил Ефим. — Мы спать рано валимся.

— А бриться почему перестал?

Ефим встал рядом под струю вентилятора и объяснил, что бритва у него сломалась, пришлось в мастерскую отдать.

— Теперь небритым ходить будешь? — серьезно и насмешливо разом спросил Павел Кузьмич.

— В выходной день в парикмахерскую схожу.

Подошла к ним учетчица из конторы Наташа, вопрошающе поглядела на Ряднова.